— Да здесь почти нечем больше заняться, кроме как всю жизнь бренчать, — она потянулась и взяла на струнах томный аккорд. — У меня нет профессии, как почти у всех здешних женщин.
— Наверняка твое время занимает семья…
Семеркет показал на дом позади Ханро. Его жест подразумевал, каких огромных хлопот все это требует.
Женщина покачала головой.
— Только мой младший, Рами, еще живет дома, да и он большинство ночей проводит где-нибудь со своей девушкой. Ему уже почти пятнадцать, он скоро женится и заведет свою семью. А что касается мужа… Он тоже уходит ночами.
Семеркет приподнял бровь.
— Куда?
— Это чиновный допрос? — глаза Ханро остались непроницаемыми, но она рассмеялась. — На другую сторону реки, в Восточный Город. Вероятно, он убьет меня за то, что я вам об этом рассказала, но мне все равно.
Она отвела взгляд.
— А я думал, всем здешним жителям запрещено покидать этот берег реки.
— О, они с Панебом все время туда отправляются — по своим «служебным делам». Каждые несколько недель… — Ханро помолчала, вздохнув. — Ну, а я остаюсь тут и упражняюсь в игре на арфе.
Она снова начала лениво наигрывать песню, напевая припев:
— Водяные колеса плачут ко мне…
— Спой что-нибудь другое, — резко сказал Семеркет.
— Почему? — невинно спросила она. Пальцы ее продолжали перебирать струны. Потом, удивленная до глубины души, женщина бессердечно засмеялась. — Надо же, вы плачете!
— Нет.
— Да!
Она снова безжалостно рассмеялась.
— Я вижу слезы на ваших ресницах. Представляете, твердый человек министра тронут до слез моим пением.
— Это была любимая песня моей жены.
Ханро перестала небрежно пощипывать несуществующее пятно на своем схенти.
— Вы женаты?
— Больше нет.
Легкая, но жестокая улыбка заиграла в уголках ее губ.
— Значит, она умерла?
— Мы развелись.
— А, — вздохнула Ханро, как будто эти слова все объясняли. — Так вы ее били.
— Нет.
— Тогда, полагаю, спали с другими женщинами.
— Нет!
— Значит, она была дурой.
— Она хотела иметь детей.
Это заставило ее на мгновение призадуматься.
— А вы не смогли?
Он покачал головой.
— Поверьте мне, — проговорила Ханро, — некоторые женщины могут счесть это одной из самых привлекательных ваших сторон.
Он снова взялась за арфу. Ее жестокие пальцы снова заиграли мелодию про мельничные колеса, и она вновь дерзко запела:
Плачут мельницы колеса, Пламя от костра мерцает…Потом Ханро замолчала.
— Как вы думаете, что означают эти слова? Мне они кажутся глупыми.
— Это песня из Фаюма.
— Я слышала, что он весь покрыт зеленью, — вздохнула Ханро. — Как бы мне хотелось посмотреть на подобное чудо.
— Огромные колеса разносят воду далеко вглубь оазиса. Весь день напролет они поскрипывают и стонут. Некоторые думают, что этот звук похож на плач женщины по своему возлюбленному.
— Но если там так много воды, как же может разгореться костер? Это глупо.
Она снова проиграла припев.
Семеркет внезапно вырвал у нее арфу и швырнул на подушки, инструмент упал с немелодичным звоном.
— Некоторые костры никогда не гаснут, — грубо сказал Семеркет и навис над женщиной, тяжело дыша.
Медленно откинувшись на подушках, Ханро уставилась в его черные глаза.
— Никогда? — переспросила она.
Потом засмеялась и снова подобрала арфу.
* * *В доме Хетефры Семеркет принялся систематически описывать имущество жрицы в поисках того, что помогло бы узнать ее ближе и таким образом выяснить, кто мог бы быть ее врагом.
В спальне чиновник нашел сундук, спрятанный под одеялом, на котором лежала Сукис. Попросив убраться слегка обиженную кошку, он отнес сундук в гостиную и поднес к лучу света, падающему из высокого окна. На крышке черные вороны из агата летели через виноградные лозы, хватая кисти из ляпис-лазури. Оборванные виноградные листья, выполненные из грушевого дерева, лежали на земле, а под ними мыши и жуки-скарабеи дрались за оброненные воронами виноградины.
Семеркет затаил дыхание, пробежав пальцами по инкрустированному дереву и камням. Чем больше он смотрел на сундук, тем больше проникался благоговением — не только потому, что вещь переливалась всеми цветами и была превосходно сработана. Лишь взгляд художника мог ухватить такую сцену!
Этот сундук был целой поэмой — печальной поэмой. Тут не просто изображалась обычная сельская сценка — картина повествовала о самой жизни, о том, как красота и совершенство неизменно разрушаются атакующим их хаотическим злом.