— Я — чиновник Канцелярии Расследований и Тайн, работаю на министра Тоха и недавно наткнулся на… Ну, в общем, она кое-где упоминалась. Мне нужно узнать побольше, чтобы понять, в чем тут дело.
— Тогда вы, наверное, Семеркет. Тох часто о вас говорил.
Застигнутый врасплох чиновник с разинутым ртом уставился на собеседника. Его всегда удивляло, когда кто-то его узнавал. Не успел он спросить, как зовут этого человека, как тот выхватил у него свиток и засмеялся.
— Мааджи, как всегда, указал не ту полку. Если хотите, я могу рассказать о Таусерт все, что знаю.
— Вы? Так вы — историк? А я думал, что зодчий.
Это явно сбило с толку собеседника Семеркета.
— Зодчий?
Потом этот человек посмотрел на все еще лежащие перед ним чертежи и проговорил, явно забавляясь:
— Из-за этих планов вы приняли меня за… — он со смехом повернулся к ливийцу. Тот тоже улыбнулся. — Что ж, может, я и зодчий, но в придачу немного знаком с историей. В данном случае — с тайной историей.
— С тайной?
— Таусерт была не просто одной из цариц, она стала правящей царицей.
Семеркет вспомнил иероглиф, значивший «божественная женщина», который он обнаружил в царском картуше на канопе.
— И она, должно быть, правила очень давно? Со времен царицы Хатшепсут у нас не было больше женщин-фараонов.
— Вообще-то, она правила всего сорок лет назад.
Чиновник был потрясен.
— Но ведь нет никаких ее монументов, о ней не упоминается ни на одной стене храма. Если бы она правила так недавно, стоило бы ожидать, что о ней будут говорить или хотя бы упоминать.
Человек покачал головой.
— Ее имя вычеркнул из официальных списков правителей фараон Сетнахт.
— Отец нынешнего фараона?
— Он повелел разбить ее статуи на куски, ее имя было стерто везде, где отыскалось. Даже гробница уничтожена.
— Что же она сделала, чтобы заслужить подобную участь?
— Убила собственного мужа, чтобы кроме нее, некому больше было носить красную и белую короны Нижнего и Верхнего Царств. Даже ее племянники умерли загадочной смертью. Но богов ужаснули ее грехи, и они остановили разлив Нила. Разразились голод и чума, война потрясла всю страну. Вот как фараон Сетнахт пришел к власти.
— И она думала, что и вправду сможет преуспеть в своих замыслах?
— О, подобное уже было. Ее собственный отец тоже узурпировал трон. Его звали Аменмес.
Аменмес! Где Семеркет уже слышал это имя? Внезапно он вспомнил — так звали так называемого торговца, от которого Панеб получил канопу с печенью царицы. Во всяком случае, так сказал десятник.
«Как странно, — подумал Семеркет, — что два столь проклинаемых имени — Таусерт и Аменмес — имеют отношение к с десятнику в Месте Правды».
Волосы зашевелились у него на голове, и он почувствовал себя точно так, как в детстве, когда ночью не ложился спать, чтобы послушать истории о духах, которые рассказывали родители.
По крайней мере, рассказ зодчего объяснил, почему имя Таусерт было соскоблено с погребального сосуда, где хранилась ее печень. Насколько же ее презирали, раз даже погребальные принадлежности подверглись осквернению!
Семеркет сделал знак, отвращающий беду.
— По крайней мере, в наши дни мы избавлены от такого зла, — благочестиво пробормотал он.
Зодчий и его телохранитель загадочно переглянулись.
— В самом деле? — отведя глаза, пробормотал собеседник чиновника. Казалось, мгновение в нем шла внутренняя борьба, а потом он подался вперед и прошептал:
— Проклятая кровь Таусерт и Аменмеса все еще живет в Египте, Семеркет. Я не шучу. Кровь эта в любой момент готова…
Зодчий резко замолчал, когда вновь появился библиотекарь Мааджи. У него был потрясенный вид. За ним шел внушительного вида жрец, высокий и худой.
— Вот он! — услышат Семеркет шепот Мааджи, обращенный к жрецу.
Жрец вошел в комнату, протянул руки и старательно опустился на колени.
— Ваше царское высочество!
Семеркет растерянно огляделся по сторонам. Они обратились к человеку, который сидит рядом с ним?! Но это же просто зодчий…
— Господин Мессуи. — «Зодчий» кивнул жрецу.
— Я понятия не имел, что этот человек вас побеспокоил. Мааджи будет наказан за то, что привел его сюда.
— Меня вовсе не побеспокоили, — ответил царевич. — Если Мааджи и следует наказать, то лишь за то, что он указал этому господину не те свитки.
Он собрал свои перья и записки, и ливиец положил их в деревянный футляр. Кивнув всем находящимся в комнате, слегка кашлянув в платок, человек вышел.
— Кто это был? — спустя мгновение спросил Семеркет жреца. — Почему вы назвали его «ваше царское высочество»?