Он смотрит на Джуита.
— Всё в порядке?
— Всё отлично. Я прикорнул. И дал кому-то автограф.
— Как ты можешь быть таким сонным?
Лэрри перехватывает руку Джуита, которая тянется к зажиганию, и кладёт себе между ног. Под тонкой поношенной тканью Джуит ощущает набухший член. — Я как бутылка содовой, которую трясли целый час.
Джуит усмехается и сжимает член мальчика. Не так, как Унгар. Здесь все свои. Он заводит машину и отжимает ручной тормоз.
— Только не кончай прямо здесь, ладно? Ты не хочешь закрыть дверь?
— Господи. — Лэрри смеётся и захлопывает дверь. — Я такой рассеянный.
Джуит разворачивается и выезжает на мерцающий бульвар.
— Послушай, — говорит Лэрри, — я не могу остаться надолго. До твоего дома так далеко. Полчаса туда, полчаса обратно. Давай поедем куда-нибудь поближе.
Джуит увеличивает скорость, и машина проносится по улице.
— В мотель? У меня есть деньги. Я заплачу.
— Ну, будь по-твоему, — говорит Джуит.
Высокое белое здание больницы, что на холме, то самое, где Джуит разыскивал Сьюзан в зале лечебной физкультуры среди калек, снаружи совершенно не изменилось. Внутри на стенах вестибюлей и коридоров висят жизнерадостные разноцветные стенды и пастельные миниатюры. Прежний казённый интерьер, где всё было либо белым, либо коричневым, заменили современные сестринские посты и комнаты ожидания. В альковах и холлах стоят хранящие прохладу комнатные растения. Однако, больничный запах остался прежним.
Никакого права испытывать неприязнь к больнице у него нет. Однако он испытывает её, потому что Сьюзан уже никогда отсюда не выйдет. Именно поэтому её сняли с учёта в Медицинском центре Университета, куда он столько раз отвозил её в начале года, когда зловещая хватка болезни была крепка. Теперь её прикрепили к этой больнице. Ей переливали кровь. Однако, все тромбоциты, которые у неё были, погибли. И новые не появятся. Теперь в Медицинском центре ей уже не могут оказать такой помощи, которую не могли бы оказать в обычной больнице. Кроме того, сама она хочет быть ближе к дому.
Ночь. Он читал ей вслух. Бледная и истощённая, она лежит в постели. Над кроватью висит флакон с жидкостью, по прозрачной резиновой трубочке в её вену сочится здоровье. Но всё напрасно. Она дремлет, пробуждается, дремлет снова, порою мягко посапывая. Однажды, должно быть, сквозь сон, она простонала, что у неё першит в горле, детским, капризным голосом. В горле у неё стало першить ещё до того, как она позвонила на скорую помощь — ни об этой простуде, ни о том, что вернулись слабость, носовые кровотечения и синяки она ни словом ему не обмолвилась. Она не желала принять того, что с нею происходило. Рассказав ему, она заглянула бы правде в глаза. Ему или кому-нибудь другому. Он закрывает книгу, закладывает её пальцем и ждёт, когда она подаст знак, чтобы он продолжал.
По коридору, цокая каблуками и шурша накрахмаленными халатами, проходят сёстры. Смуглые и чернокожие санитары провозят мимо палаты каретки с бельём и едой. Каретки с лекарствами издают нежный звон. Откуда-то из коридора доносятся звуки телевизора. На сестринском посту время от времени дребезжит телефон. Пищат электронные сигналы. Похоже, что Сьюзан заснула. Он смотрит на часы. Скоро его попросят уйти. Он встаёт с маленького креслица и потягивается. Длительное сидение утомило его. Он кладёт книжку на тумбу, оклеенную плёнкой под дерево, и собирается уходить. — Оливер, — Сьюзан протягивает к нему руку.
Он берёт её руку, точнее то, что осталось от руки, кожу да кости. Она улыбается ему сухими растрескавшимися губами. Голос её слаб.
— Все эти годы я была так глупа, что теперь мне стыдно. Я имела полное право здесь находиться. Как и все остальные. — Больше, чем остальные. — Он наклоняется и целует её в лоб. — Держись. Увидимся завтра.