Глядя ему в лицо, Ривс печально покачивает головой. — После смерти Ламберта я занимался её собственным завещанием. Боюсь, вам не понравится то, что я скажу, но я не вижу способа как-либо изменить это. За исключением одного пункта, весь особняк переходит во владение Общества Защиты Животных — в память о Гарольде Ламберте.
— Мы не были чужими людьми, — говорит Джуит. — Весь этот год мы были очень близки. Она умирала. Я пытался облегчить её страдания. Я пытался.
— Другого завещания она не оставила, — говорит Ривс. — Вам она завещала часы вашего отца.
Он ждёт, что ответит Джуит. Но Джуит слишком ошеломлён. Ривс кладёт руку ему на плечо.
— Возможно, вы захотите купить этот дом.
— Я не в состоянии этого сделать. У меня нет денег.
— Что ж, не расстраивайтесь, что дом остаётся ничьим. Полагаю, в доме найдутся семейные документы, которые вы могли бы использовать. В домах, где так долго живёт одна и та же семья, такие бумаги всегда есть. У вас есть время. Завещание ещё предстоит утвердить официально. Передача таких огромных особняков на благотворительные нужды — процесс юридически сложный и долгий.
— Он не огромный, — глупо возражает Джуит. — Всего три спальни, две из них маленькие. Ванная. Это не огромный особняк, мистер Ривс.
Ривс терпеливо улыбается.
— Я имел в виду, что у Сьюзан было большое состояние. Она заработала его продажей своих… гобеленов.
Джуит встаёт со скамьи. Он чувствует необыкновенную лёгкость, словно кости его полые, как у птицы.
— Она называла их пледами, — говорит он.
— Но это уму непостижимо, — говорит Акмазян.
Он закрывает верх маленькой тесной машины и каким-то образом умещается в кожаном кресле за рулём. Его руки в чёрных шофёрских крагах обхватили маленький руль, и тот стал почти незаметен. Либо покрышки слишком громоздкие, либо не всё в порядке с осями: Джуит подпрыгивает на каждом камне, который машина встречает на своём пути по мокрым от дождя улицам. Вытирая воду с лобового стекла, дворники вторят раздражённому голосу Акмазяна.
— Она не раз говорила мне, что наследником будете вы. Вы для неё были самым дорогим человеком, самым добрым, самым лучшим. Вы ни разу не заикнулись о себе. Вы ухаживали за ней, возили в больницу на эти ужасные курсы, оставались на ночь, готовили, убирали. Я всё об этом знаю. Старикашка, наверное, что-нибудь перепутал. Другого завещания не может не быть.
Джуит качает головой.
— Она виделась с ним всего несколько недель назад. По поводу медицинской страховки. И ни слова не сказала о завещании.
— Просто невероятно, — говорит Акмазян.
— Да не совсем. Она была нездорова. Она спешила закончить работу. О деньгах она никогда не думала. Как, впрочем, и ни один из нас — ни я, ни отец, ни мать и, конечно же, ни Сьюзан. Она была художником. Она просто забыла. Она не хотела, чтобы так получилось. Вы сами об этом сказали.
— Это правда.
Акмазян тормозит на светофоре на Главной улице. Вдоль неё поникшими мокрыми петлями висят новогодние гирлянды и искусственный дождь. Витрины магазинов украшены изображениями рождественских ёлок, Санта-Клаусов и снеговиков. Из колоколообразных громкоговорителей, что висят на фонарных столбах, звучат рождественские песни.
— Последний раз она говорила мне это в больнице. Мы возмущались тем, что вы потеряли роль в «Тимберлендз». Какая несправедливость.
Он хлопнул Джуита по коленке. Загорелся зелёный свет, и он отжимает короткий тормоз. Позади них нетерпеливо сигналит клаксон. Маленькая машина дёргается вперёд.
— Она говорила мне, что как только она умрёт, вы станете очень богатым человеком. Теперь она умерла. Она говорила это за неделю до смерти.
— Последнее время у неё не было ясности в голове, — говорит Джуит.
— В тот день её мысли были яснее ясного, — раздражённо говорит Акмазян. — Ну, надо же! Всё достаётся собакам! На вашем месте, я бы подал в суд. Как единственный родственник, вы имеете на это полное право. Я буду свидетелем. Суд непременно рассмотрит дело в вашу пользу. Отдать полмиллиона долларов своре побитых блохами пуделей, которые даром никому не нужны! Это уж слишком.
— Мне хватит часов, — говорит Джуит.
Ривс был прав. Хрупкие и покрытые толстым слоем пыли картонные коробки, забитые бумагами, которые либо просто лежали в них, либо были в папках или конвертах, стояли в дальнем углу полок шкафов в комнатах, на заднем крыльце, на верстаке и под верстаком в гараже. Большая часть бумаг не представляла никакой ценности — то были чеки, погашенные несколько десятилетий назад, банковские записи, квитанции, налоговые книжки, счета с пометками об оплате, сделанными рукой давно почивших людей. На всё это он едва взглянул. Коробку за коробкой, он вынес всё это на переднее крыльцо. В день, когда приедет мусоровоз, он снесёт все коробки вниз по лестнице на обочину, а потом их увезут и сожгут. Туда же отправились свёртки старых писем. Большинство прислано из Денвера сестрой его матери, некоторые — бабушкой по линии отца из Чула Виста в начале двадцатых годов. Джуит её никогда не видел. Нет-нет да и выпадет из конверта какой-нибудь снимок. На жёлтых фотографиях какие-то мужчины, женщины, дети, которых он вряд ли видел вживую.