Они сонно позанимались любовью, ласково нашёптывая что-то друг другу, как если бы их тела не соприкасались уже тысячу раз до этого и были полны неожиданных открытий. А потом он что-то сказал, отпивая из кружки. И тут она начала кричать на него и бить — сперва кулаками, а потом запустила в него табуреткой. Табуретка попала в дверь, которую он, убегая, успел за собой закрыть. Вот почему тем утром он оказался на лестнице полуголым — путаясь ногами в скомканной одежде и заслоняя руками голову от снарядов Риты.
Он судорожно встряхивает головой, встаёт с постели, идёт в ванную за аспирином, обрызгивает лицо водой, выключает свет в ванной и укладывается обратно в постель. Зачем он пытался подняться обратно по лестнице? Он мог одеться в то, что она выбросила с лестницы. Зачем же он хотел подняться обратно? Для того ли, чтобы помириться с Ритой, силой остановить её и держать до тех пор, пока ярость её не утихнет? Она была ниже ростом. Он был сильнее. Он уже не раз делал так. Но нет — не в тот раз. В тот раз это была их последняя битва, конец войны — и он это знал.
Он стоит у постели, наморщив лоб, стряхивает пепел с сигареты в маленькую пепельницу, пьёт скотч и вспоминает Дарлин. Этих чумазых детей он отчётливо видит перед собой, и никакие годы не способны притупить это воспоминание. Господи, сейчас все они уже взрослые люди, даже Бабби — пухлый и юркий четырёхлетний малыш. Но не его он сейчас вспоминает. Он вспоминает Дарлин, старшую дочь Конни, двенадцати лет. Он встряхивает головой и тушит сигарету. Неужели это правда? Неужели он хотел подняться обратно по лестнице из-за Дарлин?
Он вспоминает её — одни коленки да локти, бледное худое лицо, которое окаймляют соломенные волосы, огромные глаза, полные боли и тоски. Он видит, как она стоит в грязном платьице на дороге, ведущей к океану, и, сцепив руки за спиной, смотрит на слепого, который сидит на тротуаре и играет на расстроенном аккордеоне. К аккордеону, который заклеен засаленной липкой лентой в местах трещин, крепится кружка для монет. Этот тщедушный ребёнок был совершенно очарован и забыл обо всём на свете — даже о младшеньких, за которыми надо было присматривать, чтобы они не утонули, не упали с карусели, чтобы не отравились жирной картошкой фри и чтобы их, наконец, никто не украл. Он видит, как она стоит летом в парке у переносной сцены, где играет оркестр, видит, как её руки и ноги, тонкие, словно соломинки, неловко двигаются в сонном танце на траве, в тени деревьев. Он видит её лицо, умытое по особому случаю и заплаканное — той ночью, когда он взял её с собой на симфонический концерт в Голливудский Концертный Зал.
Мог ли он сберечь её для той жизни, которой она была достойна? Как? Каким образом? Он садится на кровать и надевает ботинки. Он застёгивает на себе куртку и набрасывает на голову капюшон. Проверяет, с собой ли у него ключи. Открывает дверь и снова выходит под снег. Теперь ветер дует в спину, подгоняя его по белой пустынной улице. Из таверны Энтлера всё ещё доносится музыка. Сквозь пургу виднеется вывеска — смазанное розовое пятно. Он переходит невидимую дорогу, идёт между деревьев, сгибаясь под порывами ветра. Свет в оконцах трейлера Кимберли едва различим. Он снова стучит в дверь. Он, кажется, слышит её голос?
— Кимберли? — зовёт он. — У тебя всё в порядке?
Резко открывается дверь. Она в джинсах и свитере. Свет, который горит позади неё, сияет в её волосах, точно в распущенном шёлке.
— Не могли бы вы оставить меня в покое? — говорит она. — Не могли бы вы просто оставить меня в покое?!
Она захлопывает дверь.
К утру буря утихла. Перед колонной автобусов с актёрами и техниками съёмочной группы, в гору взбирается жёлтая машина со стеклянной кабиной, которую ведёт парень в прорезиненном костюме и шапке с наушниками. Машина очищает дорогу от снега, разбрасывая его по обочинам. Джуиту приятно смотреть на это монотонное зрелище. Съёжившись, он сидит рядом с Ритой и держит в руках книгу в мягкой обложке, где заложил пальцем страницу. За ночь «Альфа-Ромео» Кимберли была буквально погребена под снегом, так что сегодня Кимберли едет вместе со всеми в автобусе. Теснее от этого не стало. Для этого она слишком худа. Джуит старается не смотреть на неё.