Итак, он снова был здесь, где ему неохотно выделили так называемую комнату, в которой размещалось его скромное имущество. Открыв дверь и ощутив подвальный запах, исходивший из тёмной пустоты полуподвального театра, Джуит почувствовал стыд. Он включил тусклый свет. Из темноты выступили неровные ряды откидных стульев, бетонный пол, усыпанный использованными носовыми салфетками и мятыми пачками из-под сигарет. Джуит поспешил мимо рядов, запрыгнул на невысокую сцену, пересёк её в два прыжка и нырнул под пахнущий плесенью занавес в темноту, где отыскал привычную дорогу. Ему не хотелось, чтобы Зигги увидел, как он живёт.
Он потянул за верёвочный выключатель, и в кабинке уборщика включился свет. Здесь стояла раскладушка, на которой лежал его спальный мешок. Этот мешок он выпросил у какого-то парня, который давно вырос из бойскаутского возраста. Джуит поднял его, но выронил. Мешок был грязный, весь в пятнах и дурно вонял. Лохмотья, которые служили ему рубашками, свитерами, носками и нижним бельём, он собрал в кучу, не разбирая грязных и чистых, и сунул в свой рюкзачок. Теперь, смотря новым взглядом, он видел, что его запасные ботинки, которые он считал более или менее приличными, исцарапаны, стоптаны и убоги. Он пнул их ногой, и они отлетели в угол, где какое-то существо издало писк и шмыгнуло прочь. Костюмы, которые он покупал себе, когда играл на Бродвее, были давно проданы, а деньги истрачены на еду. Его единственный пиджак, с кожаными налокотниками, и так был на нём. Этот пиджак забыл в зале какой-то зритель, которому, наверное, не особенно хотелось за ним возвращаться. С полки, где стояли рулоны туалетной бумаги, бутылки с дезинфицирующими средствами, мыльный порошок и щётки-ерши, он достал альбом с журнальными вырезками и альбом в обложке из кожзаменителя, где он хранил фотографии, сделанные им ещё по приезде в Нью-Йорк. Сунув это под мышку, он нагнулся за рюкзачком. Когда он обернулся, то увидел, что рядом стоит Зигги.
— Это здесь ты всё время ночевал?
— Да, здесь мне выделили место для сна. Лучше, чем на скамейке в парке или на паперти. — Таким плохим положение его не было никогда, однако он хотел, чтобы Зигги не презирал, а пожалел его.
Глаза Зигги наполнились слезами.
— Мне так жаль.
Джуит протянул Зигги свои альбомы и дёрнул за верёвочный выключатель. В темноте он дотронулся до Зигги.
— Пойдём, — сказал он.
Когда же они, наконец, дошли до края сцены, он остановился.
— Я должен здесь подмести. Это моя работа. Каждое утро. — Уже нет.
Зигги взял его за руку и вытащил его за дверь. Сияло солнце. Оно превращало капли дождя в блестящие стеклянные бусины. Зигги протянул руку и плотно закрыл дверь.
— Подожди, — сказал Джуит. — Я должен оставить ключ.
Он снова вошёл внутрь и положил ключ на полку билетной кассы. В последний раз он окинул взглядом это место, вышел на улицу и закрыл за собою дверь.
— Чёрт, я должен был оставить записку.
Зигги посмотрел на него с жалостью.
— С благодарностью?
— Они давали мне жить.
— А ты подметал для них каждое утро, — сказал Зигги.
Когда они сели в такси, Зигги выбросил рюкзачок Джуита в открытое окно. Рюкзак стукнулся о мусорный бак, но не попал внутрь. Бак опрокинулся, и всё его содержимое оказалось на мокром тротуаре. Джуит был поражён. Он посмотрел в зеркало заднего видения. Рюкзак одиноко валялся на тротуаре, точно собака, которую бросили, но которая думала, что её любят.
— Там была моя одежда, — сказал он.
— Сейчас мы поедем, — сказал Зигги, — и купим тебе новую. Сам знаешь, она тебе нужна.
В ночь перед вылетом из Нью-Йорка Зигги давал прощальную вечеринку. Зигги был в том же элегантном костюме, и Джуит радовался своей новой одежде, потому что все вокруг были одеты прекрасно. Было много актёров, однако Джуит не знал их имён: он долгое время не мог позволить себе купить билет ни в театр, ни в кино. Некоторые из них играли в шарады. Они называли это «Игрой». «Игра» была очень шумной. Они ползали по полу, кидались из стороны в сторону, выли, вскакивали на мебель. Джуит узнал Полетт Годар, Бурже Мередита и Чарльза Лафтона — все они были киноактёрами.
Имена продюсеров, с которыми он здоровался за руку, были ему знакомы. Многие из них отказывались его принять, когда он приходил к ним в контору. Многие режиссёры выпроводили его, когда он напомнил им об их обещаниях. Те же продюсеры и режиссёры, которые брали его на работу ещё до окончания войны, теперь делали вид, будто рады видеть его, жали ему руку, хлопали по спине.
— Где вы, чёрт возьми, пропадали всё это время? — говорили они. — Слушайте, у меня для вас есть прекрасная роль, позвольте прислать вам сценарий.