– Я выпрошу у сканды Близзард отсрочку. Ты же сам слышал, она хорошо ко мне относится. Но что с…
– Да дело не только в ней! – повысил голос Дэкс, но тут же взял себя в руки и успокаивающе погладил Хильди по спине. – Ты просто знай – я люблю тебя. Ты моя семья. И я бы очень, очень хотел сделать тебя счастливой. Но если… Если со мной… Если станет совсем худо, пообещай, что пойдёшь к Эспену Вускессену и согласишься на его предложение.
– Да какое предложение?!
– Ты сегодня показала себя достаточно взрослой. Вот и подумай, какое.
– Дэкс… – ошарашенно прошептала Хильди.
Она бы и раньше ни за что не отправилась на встречу к сканду Вускессену одна, без Дэкса, а уж теперь, после его слов… В тот раз, когда они посещали Вускессена в прошлом году, столкнулись в его приёмной со скандом Кристером. Что у них за совместные дела, Хильди понятия не имела, вероятно, что-то связанное с городскими проблемами. Но непонятный, тяжёлый взгляд законника, прошедший по ней с ног до головы, словно тёрка, и сейчас вызывал желание передёрнуть плечами.
Дэкстер тем временем встал с кровати и накинул плащ:
– Уже поздно. Мне пора на подработку. – Он предупреждающе вскинул руку, останавливая новую волну расспросов. – В «Птицу». Вернусь к пяти утра. Довари похлёбку, поужинай и ложись спать. И помни свои слова. Ты обещала не осуждать. Никогда.
Она оторопело кивнула.
– И дверь никому не открывай, – напоследок бросил Дэкстер.
У Хильди только и хватило сил, что доплестись до магопечки и снять кастрюлю с почти выкипевшим бульоном. Затем она рухнула на кровать и долго вертелась, вспоминая их разговор.
«Сладкая трель птицы» была самым паршивым заведением их небольшого городка, воплощающим все людские пороки. Продажная любовь, разрушающая семьи. Макиаты, дурманящие и расплавляющие разум. Пенни-бинг, топящий сердца в агонии азарта и разорения. Хильди никак не могла связать своего честного и доброго брата с этим злачным местом. И именно сей факт показывал всю степень отчаяния Дэкса, раз он нашёл подработку только там. Кем? Она пыталась представить его сдающим игральные кости, или стоящим с грозным видом у входа в покои обнажённых девиц, или подающим чаши с макиатами… Но образ никак не желал складываться.
– Не осуждать. Не осуждать. Я обещала. Любая работа – это работа, пусть и такая паршивая. Ничего-ничего… Швахх! – она хлопнула ладонью по кровати. – Ну как не осуждать-то?! Нет, мы должны найти что-нибудь получше. Я всё-таки зайду в пекарню завтра. А вдруг?
Хильди съёжилась от холода и накинула капюшон чужого плаща. Мысли плавно перешли от одного мужчины к другому.
Девушки с фабрики часто сплетничали о поцелуях и обо всём, что следует за ними. И Хильди, бывало, представляла себя на месте Мэрит или Доротеи. Но никакие фантазии и близко не были похожи на то пламенное безумие, что произошло с ней сегодня.
Губы сами растянулись в шальной улыбке. Носом Хильди ткнулась в ворот плаща, а пальцами принялась поглаживать холодную фибулу у ворота. Засыпала она окружённая ароматом летнего озера, а усталое сознание долго металось из сновидения в сновидение, пока не попало во власть самого яркого из произошедших событий. Дыхание потяжелело, по щекам пополз неосознанный жар, губы предвкушающе приоткрылись. Горячий сон, горячие руки мага, сжимающие её талию. Его горячее дыхание, опаляющее кожу у виска… губы. Она слегка подалась вперёд и попала в плен поцелуя. В этот раз – совсем другого: мягкого и ласкового.
Утром он прошёл мимо парадного входа – сразу в левое крыло замка, в малом зале которого располагались портальные врата, прислушался к себе – магия едва плескалась на дне резервов, но теперь её хватит на переходы.
Охваченный вспышкой, Торвальд ступил в холл, наводнённый адептами. Они разбредались нестройными потоками по коридорам, на лицах застыли сосредоточенные выражения, в руках – бумаги, свитки, книги.
– Не переживай, ты сдашь! Зря, что ли, всю ночь учили? – коснулся слуха обрывок разговора.
Какой-то паренёк нечаянно задел Торвальда локтем, на бегу извинился и скрылся в толпе.
Как же он отвык от шумной суеты учебных будней! А ведь когда-то сам приветствовал первых адептов, что пришли в эти стены. В день открытия академии ректор Асбьёрн собирал всех в центральном холле и гордо произносил с постамента торжественную речь… Он и сейчас стоит там. Застывший навеки.
Торвальд всмотрелся в каменное лицо друга. Умельцу-скульптору удалось передать то самое суровое выражение, от которого трепетали все адепты, пришедшие на практикум огненных арканов.