Кузьме с таким неожиданным раскладом знатно подфартило. Его-то дело так бы и осталось лесной птицей-глухарём, если бы его добрых друзей за другой крючок не дёрнули. Они уже к тому времени так разжирели, что не только в России жилья да земли нахватали, а и за рубежом умудрились себя всем необходимым обеспечить. Причём настолько попривыкли к здешнему беспросветному беспределу, что тем же манером решили и там поозорничать. А за границей, можно верить, и своих бандюков вдоволь, так что им лишние, тем более наши, да ещё и отмороженные, вроде как ни к чему.
Ну вот, а как только наши братки начали раскручиваться, так их стремглав и упаковали. Стали им всякие нежные места крутить да вертеть, у них язычки-то и залопотали. Ну а в народе-то недаром при случае про верёвочку поминают. Так весь их криминал, как дерьмо со дна, наружу и выплыл. И оказалось, что их человек десять орудовало. Одни — в «скорой помощи» приезжали, диагноз устанавливали, другие — в морге экспертизу сочиняли, третьи — в крематории тела в пепел обращали, четвёртые — на кладбище, пятые — в нотариальной конторе. Ну и так далее в том же роде. А покуда одни законного съёмщика доканывали, другие с его паспортом и загримированным двойником в нотариалке квартиру на подставных лиц переоформляли. Позже они ещё несколько раз фиктивно перепродавали жильё, чтобы все следы развеять.
Когда всё это вскрылось, соседей изрядно потаскали, а чёрных — на выселение определили. Они возмущаются: мы, да будет вам известно, на своё жильё тяжёлым трудом деньги заработали и его совершенно законно купили. Их всё равно вытурили, и как они там дальше свои жилищные вопросы решали — неизвестно. Может, опять в свой кишлак вернулись.
Квартиру Кузьмы вновь опечатали. А через месяц-другой стали вещи завозить. Чёрные вернулись? Нет. Кто такие? Милиционер с семьёй въезжает. Вот так-то!
В начале девяностых, когда министры и иные чины клялись и божились своими руками, способными, по новейшему убеждению Ревеня, держать лишь рюмку, изничтожить криминальные структуры на корню и не оставить никакой возможности для их дальнейшего возникновения, Артур, подобно большинству трудового люда, с неожиданно приятным чувством вспоминал ещё совсем недавнее, ставшее теперь по-домашнему уютное время, когда его, как и многих других работяг, уламывали отдежурить вечером в наряде добровольной народной дружины, причём не задарма, а с предоставлением отгула.
Артур Вадимович соглашался и патрулировал вместе с другими водилами и слесарями из их парка определённый район, где все они чувствовали себя неоспоримыми хозяевами. Бывало, и пьянь всякую крутили, и шпану. А теперь это уже и не шпана, а рэкетиры, понимаешь, авторитеты, третейские судьи.
Откуда они все повылазили? Когда и где они успели вырасти? Может, их специально в секретных местах выкармливали, чтобы после этой самой долбаной перестройки вот так беспощадно натравить на беззащитный народ? Они ведь ничего не создают, а только отнимают, из глотки прямо выцарапывают, а то и самого со всеми потрохами заглотят, точно вараны пустынные. В старое-то время такие людишки негодные всю свою треклятую жизнь у позорного столба маячили. Им и уши резали, и ноздри рвали, то есть по-всякому отмечали это бесовское отродье, не способное ни поле пахать, ни дома строить, ни какую другую полезную работу исполнять.
Да что далеко ходить?! У них по старому адресу обитал один такой авторитет — дядя Михей-уголовник, горемыка одноногий. Да и пресмыкался-то не в своей берлоге, а так, словно зверь бездомный, — на лестнице: жена, видишь, Октябрина, кассир из рыбного магазина, что во дворе жила во флигеле, после очередного срока его на утраченную площадь не прописала. А если по-серьёзному разобраться, то на кой он ей, такой красавец, нужен? Из пятидесяти лет почти тридцать за решёткой или проволокой промаялся. И сдох бы этот Михей-неудачник, если бы ему жильцы дома не пособляли, как это у нас на Руси заведено: кто чем мог — и шмотьем, и питанием. Народ-то у нас дурной, да добрый и рад всякую падаль пожалеть, а то и приютить, пока она ему от зависти да от злобы глотку не перекусит.
Михей тот целыми днями где-то прыгал на своих костылях, а вечером возвращался в парадную, будто за его дисциплиной кто следит и ежедневную явку отмечает. Вернётся он, как скот с пастбища в стойло, сядет на подоконник, культю свою жалобно на батарею уронит и истребляет один чинарик за другим, те, что, наверное, на асфальте да в урнах за день нашустрил.