Дверь в квартиру оказалась распахнута. Внутри копошились менты и лепилы. Обезьянья физиономия Трошки гримасничала около уличного окна. Отец резко приседал и выпрямлялся, будто выполнял спортивные упражнения. При этом руки его мелькали, точно крылья мельницы.
Вокруг Нетакова-старшего толпились неприятные гости. На полу, головой к окну, распростёрлась Палашка. Над ней сгрудились врачи в белых халатах. Палашка была в своём замызганном оранжево-жёлтом платье. В целом картина напоминала цветок ромашки.
Денис в отличие от гостей тотчас понял, о чём толкует Трошка-Ленин. Отец налагал левую ладонь жене на левую грудь и стучал по ней правым кулаком, словно молотком. После серии ударов он хватал левой рукой Палашку за левое запястье, а указательным пальцем правой руки тыкал в место локтевого сгиба и мычал своё универсальное: «Абу-баба!»
Белые халаты склонились над телом. Ромашка закрылась.
— Ну что, Дениска? — участковый инспектор дядя Рамиз взял мальчика за локоть и отвёл в сторону. — Докуражились твои предки? Батьку-то, боюсь, привлекать придётся.
— За что? — Денис упёрся в милиционера правым глазом.
— Ладно, ты давай это… Я то есть покурю, — Рамиз замялся. — Поймёшь, поговорим.
— Чей это мальчик? — раздался женский голос.
— Сын или внук… — отозвался мужской фальцет, чавкающий, словно швабра в ведре.
— Мальчик, ты в этой квартире живёшь? С ними? — вновь спросил женский голос.
— Что с мамкой-то? — Денис подался вперёд и присел на корточки около Пелагеи.
Митрофан теперь объяснял пришедшим руками, что ребёнок — их сын, его и вот этой, лежащей. Теперь ей очень худо, но всё ещё можно исправить, если, как уже случалось много раз в прошлом, сделать женщине спасительную инъекцию в вену.
Нетаков-старший в очередной раз скорчился возле неподвижной жены, цепко обнял её, усадил, потыкал пальцем в руку и, то ли устав, то ли освобождая руки для дальнейших комментариев, выпустил Пелагею из объятий. Расслабленное и уже слегка коченеющее тело рухнуло, и голова трупа врезалась в батарею.
Денис с досадой отметил грубость отца и только сейчас совершил леденящее сердце открытие: голова матери, как на кумачовой косынке, лежала в загустевшей, будто масляная краска, луже крови.
То, что произошло между родителями, со странной неспешностью проплыло перед взором мальчика, как в замедленном фильме…
Они и раньше дрались, причём иногда, по рассуждению Дениса, без видимого повода. Кстати, он не раз замечал, что Палашка была не слабее Трошки и, случалось, выходила победителем. У женщины даже имелся свой метод. Она знала, что Митрофан хоть и может выпить немало, но не выдерживает долгих бдений и, при дефиците сна, способен свалиться, как сбитый гриб. Поэтому, если Нетаков-старший начинал скандалить и драться в начале попойки, Пелагея шла на уступки и даже стремилась к видимому примирению. Когда же Митрофана начинал одолевать сон и он был уже не в силах сопротивляться, жена вооружалась совком и шваброй и шла в атаку. Она тыкала оседающего мужа зажатой в левой руке шваброй, а потом, внезапно сократив дистанцию, плашмя била его совком по голове. Нетаков-старший издавал скулящие звуки, как утопающий всплёскивал руками, но не мог дотянуться до Палашки из-за швабры, надёжно упёртой в его мальчишески щуплую грудь.
Впрочем, иногда Митрофан умудрялся перехитрить свою мстительную подругу: он притворялся безнадёжно пьяным, мял веки руками, зевал и, будто тряпичная кукла, валился на топчан. Но стоило лишь Пелагее приготовиться к штурму, вооружиться и приблизиться, как Нетаков-старший резво ударял её чем и куда придётся: кулаком по шее, ногой в живот — неважно, главное было нанести первую битку, чтобы обескуражить женщину и, опешившей, вцепиться в волосы и бить руками, пинать ногами, пока она не вырвется и не сбежит из квартиры до следующего примирения.
Эвакуировавшись, Пелагея наведывалась к подругам, затаивалась в парадной или бродила по линии. Избитая, окровавленная, с почти полностью выщипанными волосами, она никогда не обращалась в милицию. И не потому, что боялась мести Митрофана или пассивности властей. Нет. Она считала это ниже своего достоинства. Нетакова предпочитала и дальше рисковать здоровьем и жизнью, но связываться с милицией — нет, никогда!
Иногда, если женщина чувствовала, что у Трошки не хватит сил на преследование, она оставалась сидеть, босиком, с разбитым лицом и в ночной рубашке, тут же на ступеньках возле квартиры или на подоконнике, где даже умудрялась читать газеты или журналы, разбросанные возле почтовых ящиков.