Все это так, но теперь кто-то что-то пообещал Фрике, а Фрика не будет связываться с кем попало. А тут еще недавно сообщили, что Базилиуса уже три недели, как дома нет. В свои турне он обычно брал с собой всю семью, но в этот раз жена и дети остались дома. И это слишком совпадало по времени с его, Фалкона, разговором с Фрикой. Возможно, ее посланник искал теперь лаз именно из-за этого разговора!
Но ведь лаз, если не знаешь точно, что ищешь, практически ненаходим! А? На него практически не выйти! Более того, в лаз нельзя попасть, если по другую сторону тебя не ждут.
То есть, в общем, опасаться нечего, кроме того, что Фрика, возможно, с кем-то переспала и теперь у нее в чреве ребенок. Ну, это мы скоро узнаем. Вряд ли. Она не в том возрасте, чтоб вот так, молниеносно забеременеть. Хотя — кто знает!
Но сначала, перво-наперво, прежде, чем думать о чем-нибудь другом, следует проверить — версию об этом одиночном — или не одиночном? — походе в Вантит. Кто, что, и зачем.
— Благодарю вас, друг мой, — сказал Фалкон. — Обязательно навещу вас, как только немного освобожусь.
Музыкант поклонился и вышел, а Фалкон, схватив колокольчик, позвонил.
— Через полчаса, — сказал он курьеру, — я хочу видеть здесь Риту.
В столице было три дюжины художников, которых можно было разделить на две группы — настоящие и ненастоящие. Кто-то из них изучил историю живописи в Кронинском Университете и внимательно прочел все, что по поводу живописи сочли нужным сказать предшественники (в основном ерунда и позерство). Кто-то учился у современников, иными словами, доходил до всего сам. Кто-то быстро освоил всю техническую премудрость жанра, кто-то, будучи уже профессионалом, путался в колорите, композиции, и тематике, а в перспективе путались они все. Единой теории построения перспективы не существовало в живописи. Но все это не имело отношения к тому, является ли такой-то художник настоящим или нет.
У ненастоящих художников выбор натуры и ее трактовка были понятны. Что портрет, что пейзаж — всем, кто присматривался, было видно, почему автор выбрал именно этот угол, и здесь высветлил, а здесь подтемнил. С настоящими дело было сложнее — даже они сами редко могли определить, почему они делают то-то и то-то в своих полотнах, а когда пытались, было видно, что они просто вдохновенно врут.
Вряд ли ненастоящий художник смог бы оценить сорокапятилетнюю высокую Риту — больше, чем слава и деньги, ненастоящих интересовал престиж среди мещан. В данный момент в моде были двадцатилетние взбалмошные, лохматые девахи с недостаточно четко обрисованными формами.
Роквел был настоящим художником, и частично поэтому разговор между ними проходил в студии, далеко за полночь, после веселого дня и бурного вечера.
— Нет, рисовать меня не надо, — сказала Рита, нежась на теплой влажной простыне. — Не надо меня рисовать, не надо.
Роквел отложил уголь и набросок, запахнулся в халат, и присел на край постели. Он стеснялся своей полноты и наготы, что очень забавляло Риту. Частично разговор проходил здесь, потому что Роквел понравился ей сразу — гладкий, круглый, с длинными волосами, говорящий угрюмые глупости, и время от времени поправляющий рукава шелковой куртки, обнажая необыкновенной мужской красоты запястье, не успевшее еще, в силу молодости, заплыть жиром.
Как многие художники он был туповат и не очень грамотен. Когда Рита спросила Фалкона, как неотесанный мужлан (по мнению Фалкона Роквел был неотесанный мужлан) получил ни с того ни с сего заказ на портрет самой Великой Неприступницы, Фалкон сухо ответил «Не знаю» и Рита почти все поняла. Портрет рисовался уже пятую неделю, и Фалкон просто не мог так долго «не знать». Можно было пойти не к Роквелу, а прямо к Шиле, распутной дочери Неприступницы, перемещающейся из одной богемной постели в другую, если бы не странно трепетное отношение Фалкона ко всему, что непосредственно касалось Вдовствующей Великой.
— Тогда давай вот что сделаем, — начал было неотесанный мужлан.
— Подожди, подожди, — сказала Рита. — Я тут недавно слышала, что кто-то поехал в Вантит, чтобы снять какое-то заклятие.
— И ты туда же! — сокрушенно сказал Роквел. — Какая-то мания у всех. Всех интересует именно эта сплетня.
— А кто ее тебе рассказал?
— Гест, кто же еще.
— Кто такой Гест?
— Скульптор. Он спит с дочкой Великой, а уж у нее язык, как…
Вот тебе раз! Оказывается, с Шилой спит вовсе не Роквел. Старина Фалкон просчитался. Возможно, он стареет.
Безусловно Страну Вантит приплели, чтобы все это романтизировать и драматизировать. Во-первых, решительно неизвестно, существует ли она, и скорее всего нет, во-вторых, Фрика — не та женщина, ради которой кто-то поедет в Вантит, и даже в Кронин вряд ли поедут, и в третьих, сам Фалкон сказал, что заклятье — миф, а он-то именно в этом случае врать не будет. Для чего-то ему Неприступница очень нужна, и все, что он хочет выяснить, это — кто этот удалец, что вдруг стал ее любовником. То бишь, обыкновенная ревность. Из-за которой иногда свергают монархов и завоевывают государства.
— Так что же сказала Гесту Шила? — настаивала Рита.
— Ну, если тебе так хочется знать…
Возможно и Гест не спит с Шилой, а только болтает, хвастается.
Можно было поймать и допросить служанку Фрики, но это было сложно — служанка могла кинуться в ноги своей госпоже и поведать о допросе.
— …вместе с Базилиусом.
Вот оно! Базилиус дурак, и поэтому много знает, гораздо больше, чем думает сам.
Рита ушла от Роквела в шесть утра, но не отправилась домой спать, а поехала в карете за город. Базилиуса дома не оказалось, зато была его жена, которая поведала, что астролог отсутствует с того дня, как какой-то человек, высокий и красивый, с темными волосами, приехал за ним и увез его куда-то.
Высокий и красивый с темными волосами. При дворе таких не было. Какой-нибудь слав, прибывший на турнир? В десять утра Рита была в кабинете Фалкона.
— Высокий, возможно слав, — сказала она. — Других сведений нет. Скорее всего, он уже уехал обратно в Славию. Если господину моему требуются более точные сведения, следует допросить… ну, понятно, кого.
Фалкон уже точно знал, что ни в какую Славию никто не уезжал. Увы. Часть Инструкций восстанавливалась, хоть и с трудом, в его памяти. Почему он не выучил их наизусть? Ах да, они же все время меняются. Дело принимало серьезный оборот, а неумолимое приближение Года Мамонта служило напоминанием, что грядут великие перемены, и логично мыслящий Фалкон не мог эти два факта не связать. Просто не имел права! Нужно было принимать решение. И он его принял.
— Рита, идите домой спать, — сказал он. — В полночь будьте в княжеском дворце. Вы проникните в апартаменты Великой Вдовствующей и привезете ее в известное вам, и мало кому еще, подземелье. Говорить я с ней буду сам, пока что. Вы сделаете так, чтобы никто — абсолютно никто — ничего не заметил. Как вы это сделаете, мне все равно. После того, как вы запрете дверь подземелья, вы явитесь ко мне, в этот кабинет, и доложите. Все.
Рита коротко поклонилась и быстро вышла из кабинета.
Не Роквел и не Гест, но Соммерз, начинающий художник без особых амбиций, восхищающийся модными течениями и склонный к вульгарности и цинизму, вывел слегка пьяную Шилу из «Дикости Какой» и довел переулками до самого дворца. Он хотел было проследовать за нею внутрь, но благоразумная княжна обратила его внимание на неблагоразумность такого поступка и пообещала, что не далее как завтра вечером она придет к нему в студию.