Время было позднее. Шила отобрала у одного из охранников факел, поднялась к себе, и зажгла свечи. Голова болела от непропорциональной смеси медовых напитков и виноградного вина, плюс, кажется, в какой-то момент ближе к началу вечера имела место кружка дрянного пива.
Журбы в апартаментах не нашлось. Пройдя через спальню, Шила отодвинула засов. В гостиной Фрики было темно. Шила вернулась к себе, взяла подсвечник, и бравым шагом вошла в апартаменты матери.
Хмель слетел с нее тут же. Посреди гостиной лицом вниз лежала толстая служанка. Шила присела рядом и прислушалась — служанка была в обмороке, но жива.
— Мам! — позвала Шила.
Никто не откликнулся. Шила забежала в спальню — спальня была пуста.
Брант и Нико ввалились к Рите в дом на рассвете, в пыльной, грязной, и странной одежде, и завалились спать, не раздеваясь. К полудню оба вышли в столовую — Брант умытый и одетый в чистое, Нико неумытый и одетый в те же странного покроя тряпки, в которых прибыл.
Рита отпила журбы, посмотрела на них критически, и решила подождать, пока они сами заговорят. Но они молчали. В конце концов она не выдержала.
— Ну и где же вы были все это время? — спросила она таким тоном, как будто ей это прекрасно известно, и даже объяснять ничего не надо, типа риторический совсем вопрос.
Брант промолчал, зато Нико, с набитым шавичами на меду ртом, изрек:
— В Стране Вантит. Как и собирались.
Рита нахмурилась. Сразу несколько событий и сообщений в ее памяти вдруг приобрели совершенно новый смысл.
Вантит? Какой еще Вантит. Вантит — просто болтовня. Но есть кое-что помимо Вантита.
Нико и Фрика? Великая Неприступница и этот — бродяга? Нет, не может быть. Хотя почему ж не может быть, ежели сама Рита приглашала его когда-то к себе в дом. И если Рита и этот бродяга — возможны, то почему бы не допустить, что и Фрика им заинтересовалась?
Но Брант, помогающий Нико, едущий с Нико в несуществующую страну, чтобы помочь в любовной афере? Брант — капризный, мрачноватый, ее сын, Брант… и вообще не может быть! Нет никакой Страны Вантит!
А если это не Нико, а именно Брант? А если небо зеленое а листья синие?
— И что же вы там делали? — спросила она безучастно.
— Что делают в Вантите? — также, как Рита, риторически спросил Нико. — Сражались с кентаврами, спорили с ведьмами и лешими, мочили дракона, с эльфами общались.
— И как там эльфы?
— Дрянь народ, — сказал Нико. — Тяжело настоящему ниверийцу среди эльфов.
— Ага, — сказала Рита. — А зачем?
— Нам нужно было развеяться, — объяснил Нико. — А то скучно сидеть на одном месте.
Помолчали.
— Брант, — сказала Рита. — Что это ты все молчишь? Хоть ты мне можешь ответить, где вы шлялись? Ну, хватит молчать.
— Я думаю, — откликнулся Брант.
— О чем же?
— О том, что такое власть.
Рита покачала головой и усмехнулась, и сразу поймала себя на том, что ведет себя как самая обыкновенная мать.
— И что же ты надумал?
— Власть есть возможность набить морду, — сообщил Брант. — Зависит от количества людей, которым можно набить морду. Чем больше количество, тем больше власть. Государственная власть есть возможность набить морду абсолютно всем.
— Логично, — согласилась Рита. — А какое это имеет отношение к тому, где вы были?
— Это ко всему имеет отношение, — сказал Брант. — А Вантит не хуже и не лучше других стран. Там несколько иная специфика социальных отношений, но, в общем, на основные правила поведения это не влияет. Власть есть насилие, если власть исходит от человека. Ты рабочим заплатила?
— Да.
— Инцидентов не было?
— Нет.
— Вот и хорошо.
Не может быть, подумала Рита. Не может быть. Нет такой страны — Вантит. Жила себе всю жизнь без материнской ответственности, горя не знала, но вот материнская ответственность на нее свалилась — а как быть матерью сына, которого не видела с семилетнего возраста, а теперь ему двадцать шесть — неизвестно.
Хорошо, допустим, что Вантит — сказки, но нет дыма без огня, и так далее. Кто-то сделался любовником Неприступницы и ездил по ее делам, куда-то. Может, в Беркли. И эти вот двое именно в это время неизвестно где пропадали. И толкуют про Вантит. Нет, все равно не может быть.
Она решила ничего больше не говорить, но наблюдать и слушать.
Будь Хок сейчас в Астафии, она могла бы расспросить его. Хок наверняка знает, что правда, а что нет, где заклятия, а где Вантит, что нужно Фалкону, и так далее. В тоже время Хок определенным образом относится к Бранту, а Брант к Хоку. Надо было сказать Хоку, что Брант — ее сын. Зачем было это скрывать? Хок — страшнейшая сволочь, но не болтун. И он бы наверняка понял ее. Ну, может быть, потребовал бы, чтобы она сама выпорола Бранта. А она бы и выпорола! Между прочим, и сейчас не мешает! Ишь, сидит, глендис жрет! Он, видите ли, ездит в неизвестные места по поручениям, путается с государственными особами (да? или нет?), ей ни о чем не докладывает, а живет в ее доме! Вместе с Нико, с которым ей даже переспать не пришлось, а теперь от него никакого толку, и, между прочим, все опять же из-за Бранта. Вон, пьет журбу с совершенно невозмутимым видом, да еще и философствует.
Но что же делать? Этот мерзавец, ее сын — мало ему было Хока, так он еще и Фалкона решил себе во враги зачислить. Все будет как по писаному — сперва Фалкон допросит Неприступницу сам, она, естественно, благородно откажется называть имя своего любовника, ибо самоотверженна и непреклонна, после чего Фалкон пошлет… ну вот хотя бы ее, Риту… в подвал к Неприступнице, со свидетелем. И после четверти часа пристрастия, Неприступница назовет имя.
Да еще и Храм — никто, естественно, не знает о ее, Риты, участии в финансовом аспекте ремонта, она умеет конспирироваться, но Бранта видели строители и знает в лицо Редо. В общем, Брант за весьма краткий срок пребывания в столице успел наделать дел — хватит на десять колесований!
В общей сложности часов тридцать, не больше, провели вместе мать и сын, но мать (с тревогой поняла Рита) уже готова отдать за него жизнь. Как все это неудобно и сложно.
После позднего завтрака Брант заставил Нико умыться и переодеться, а сам, взяв оставшуюся долю золотых, восемьсот монет, и выдав Нико десять, вышел в город.
Астафия показалась ему другой, изменившейся. На улицах чувствовалось непонятное напряжение, лица посуровели и помрачнели, и даже ссоры супружеских пар были какие-то несерьезные, будто мысли ссорившихся пребывали в другом совсем месте. У Кружевного Моста Брант остановился, пропуская троих летящих галопом всадников. На мгновение его глаза и глаза первого всадника встретились. Брант узнал Хока, а Хок узнал Бранта, но не остановился, очевидно, спешил по делу более важному, чем ссора с Брантом.
В «Дикости Какой» было много состоятельной молодежи и артистического сброда. Шила отсутствовала. Брант заказал кружку журбы. Ему принесли серебряный кубок и запросили двойную цену. Закономерный процесс — сперва приглашается богема и создает артистическую атмосферу, притягивающую богатых мещан, а затем богема выживается, качество напитков падает, а цены растут.
Бранту пришлось выпить неимоверное количество журбы и даже заказать себе глендис, и только спустя три часа, когда он был по горло сыт дурацкими сплетнями и глупыми шутками, и расковырял пережаренный, недошпигованный и очень невкусный глендис, появилась Шила, растрепаная, небрежно одетая, раскрасневшаяся. Бранта она заметила не сразу, но, надо отдать ей должное, присоединилась к нему, едва заметив. Взяв из его рук кубок, она залпом его опорожнила и грохнула на стол.
— Я не знаю, где она, — сказала Шила.
— Кто?
— Фрика.
— Ее нет во дворце?
— Нет.
— Она не на Форуме?
— Нет.
Помолчали.
— Ее, по-видимому, похитили, — сказала Шила.
— Кто?
Шила пожала плечами.
— Кто в этой стране может похитить Фрику из княжеского дворца? — спросила она риторически. — Вы много таких знаете?
Брант отвел глаза.
— Если в ваши планы входит ее найти и спасти, — продолжала Шила, — то заклятие в данном случае — благо. Где бы она ни была, она в Астафии.
— Не совсем так, — сказал Брант.
— Почему?
— Заклятие снято.
Шила, несмотря на очень плохое настроение и неприятные мысли, одарила Бранта восхищенным взглядом.
— Вы говорили с Волшебником?
Брант помолчал, поерзал на стуле, вынул из кармана кожаный мешок и вывалил кубик на стол. Взяв его в кулак, он слегка сжал кубик, и, положив его снова на поверхность стола и прикрыв рукой, оставил щель между столом и ребром ладони, достаточно широкую, чтобы Шила, наклонив голову, увидела, что кубик светится. Брант смахнул кубик в мешок, а мешок сунул обратно в карман.
— Это просто символ, — сказал он. — Символ того, что заклятия больше нет.
— Но Фалкон об этом не знает.
— Откуда ему знать?
Шила прикусила язык. С того момента, как она поведала о путешествии потенциального освободителя Фрики в Вантит своему скульптору (или художнику? она точно не помнила… Соммерз…), она очень, очень об этом жалела. Она не знала точно, сколько из всего, что она рассказала, известно Фалкону, но была уверена, что кое-что известно. Она готова была, образно говоря, отрезать самой себе язык, ибо предательство по глупости не менее стыдно, чем предательство со зла или из трусости, а может и более стыдно, ибо зло или трусость почти всегда можно замаскировать гражданским долгом или еще чем-нибудь в этом духе, а глупость не маскируется даже в собственных глазах.
— Где он мог ее спрятать? — спросил Брант напрямик. — Вам известны какие-нибудь места? И зачем ему это понадобилось?
Да, это, пожалуй, и было самое стыдное. Хотя — кто знает — у стен бывают уши. Это даже смешно — предполагать, зная Фалкона, что нигде в апартаментах Фрики нет каких-нибудь отверстий, щелей, или еще чего-нибудь, через которые ее разговоры постоянно подслушиваются. Так что ни в чем она, Шила, не виновата. Но в таком случае почему Бранту вообще дали съездить в Вантит? Если все было известно наперед, почему его не остановили?
— За вами нет слежки? — спросила она.
Брант подумал.
— Не знаю, — ответил он.
Двое мужчин подошли к их столику и сели. Шила забеспокоилась.
— Здравствуйте, — сказал один из мужчин.
Второй, очень молодой, тощий, с большими глазами наклонил голову в знак приветствия.
— А, — сказал Брант. — Боар, дружище. Как дела?
— Вы их знаете? — спросила Шила.
— Княжна, — серьезно сказал тощий, — этот человек спас мне жизнь. Месяц назад, в Кронине, когда меня хотели арестовать и убить. Брант, нам нужно с тобой поговорить наедине.
Брант рассматривал спутника Боара. Благообразный, средних лет.
— Говорите при княжне, — сказал Брант.
— Это ее не касается, — возразил благообразный. — Простите меня, княжна.
— Нет, касается, — сказал Брант.
— Брант, — благообразный поморщился, — это не касается никого, кто не связан словом.
Шила хотела было встать, но Брант положил руку поверх ее руки, лежавшей на столе.
— Сидите, Шила. Я тоже не связан словом.
— Это глупо, Брант, — веско сказал Боар. — Она женщина. Женщинам свойственно болтать. Они не виноваты, это социальные условия такие.
— Княжна больше болтать не будет, — сказал Брант.
Шила покраснела густо и отвела глаза. Оказывается, Брант все понял, и даже больше, чем в таких случаях следует понимать.
— Я не болтлива, — сказала она тихо.
Брант кивнул. Боар пожал плечами. Благообразный подумал, посмотрел несколько раз искоса на Шилу, и обратился к Боару:
— Вы уверены?
— Да, — сказал Боар. — Брант — человек верный. Такие нам нужны.
— Хорошо, — сказал благообразный. — Пусть это будет на вашей совести. — Он повернулся к Бранту. — Мы — бунтовщики. Наша цель — смещение Фалкона. Традиционным путем сместить диктатора невозможно. Мы ищем другие пути. Согласны ли вы к нам примкнуть?
Помолчали.
— А что вы собираетесь делать после смещения? — спросил Брант.
— У нас есть проэкт изменения всей государственной структуры, — сообщил благообразный. — Старая структура устарела. Власть слишком сконцентрирована в столице. Мы за разделение власти и за региональную свободу, за нерушимый свод законов управления, проэкт которого уже готов. Народное большинство должно принимать участие в управлении государством, это автоматически устраняет возможность междоусобиц.
— Не согласен, — сказал Брант.
— Брант, — сказала Шила, — вы уверены, что вам нужен этот разговор? Именно сейчас? Я поддержу вас, что бы вы не решили делать, но — уверены ли вы?
— Вы же слышали, — сказал Брант. — Цель этих людей — смещение Фалкона.
— И что же?
— Если вам известен другой способ решения наших затруднений, — сказал Брант ей на ухо, — сообщите мне о нем, прямо сейчас. Если же нет, позвольте мне действовать, как я считаю нужным.
— Но если вы к ним примкнете… — сказала она вслух.
— Я пока еще ни к кому не примкнул, — заметил Брант.
Шила замолчала. Боар и благообразный переглянулись.
— Фалкон — человек с большим опытом, — сказал Брант. — Он знает, как править страной. Методы его жестоки, и сам он неприятный тип, но прежде, чем к вам примкнуть, я должен знать, на что вы способны.
— Любой может править страной лучше Фалкона, это не трудно! — запальчиво сказал Боар. — Что сделал Фалкон для страны за все эти двадцать лет?
Брант вздохнул.
— Он соединил основные ее центры надежными дорогами, — сказал он. — Он создал армию из одних добровольцев, способную сдерживать артанские и славские амбиции. Он открыл бесплатные школы для детей неимущих. Он прекратил междоусобицы. Он создал систему, при которой любой региональный кризис молниеносно улаживается несколькими приказами из Астафии. Он поддержал и помог многим художникам, музыкантам, и драматургам.
— Чтобы они его славили, — горячо возразил Боар.
— Не знаю, славили или артанили, — сказал Брант, — но до Фалкона они просто умирали от голода. Вы бы предпочли, чтобы они славили вас, а не Фалкона. Да?
Благообразный рассмеялся, а Боар покраснел.
— Вы считаете, что искусство играет важную роль в благосостоянии народа? — спросил он.
— Я считаю, — сказал Брант, — сидя вот в этом заведении, что искусство не должно зависеть от того, каким именно образом народ желает благосостоять. Я считаю, что художник не должен зависеть от каприза мещанина, ковыряющегося сальным столовым ножом в дупле зуба после жирного обеда.
— Вы — художник? — спросил благообразный, начиная понимать.
— Я зодчий, — сказал Брант.
— И вас устраивает власть Фалкона?
— Меня никакая власть не устраивает, — возразил Брант. — Но я не знаю ваших намерений и оставляю за собой право подозревать, что они либо не очень серьезны, либо неоправданно опасны. Каким образом вы собираетесь произвести смещение?
Боар и благообразный переглянулись.
— Мы подкупим часть стражников, — поведал благообразный сценическим шепотом, — арестуем Фалкона, и Великий Князь Бук произнесет с балкона речь об освобождении страны.
— Фалкон сам вас всех купит с потрохами, — сказал Брант. — Детские игрушки. Драка в зверинце. Пойдемте, княжна.