Однажды пьяный Виктор Рид, вдоволь наотдыхавшись к кругу каких-то женщин, проговорился маленькому Ричарду, что «эта твоя игрушка с плантации, с которой ты никак не наиграешься… от того же раба рождена, что и ты».
Вот оно что.
Это не было случайностью. Ричард Рид понимал, что его привязанность к рабу – неспроста. Человек, с которым он связан кровью больше, чем с кем бы то ни было, вмиг стал для него всем.
Ричард Рид, крепко обнимавший Дан Вэя у того самого камина в своей комнате, все это знал.
Раб, которому завидовали другие дети с плантации, не понимал ровным счетом ничего. Ричард Рид ему нравился, потому что он был добрым. И не смотрел на него как на зверушку. Как будто Дан Вэй был у себя на плантации, только не надо было трудиться и слушать глупые разговоры, которыми каждый вечер наполнялся барак.
Да, Ричард Рид определенно точно был для Дан Вэя особенным человеком. Но ограниченная голова раба не могла вместить в себя то, что может быть что-то дальше. За пределами и плантации, и особняка, и даже всего севера.
Ричард Рид не торопился с объяснениями. Они еще дети, которые не владеют ничем, даже собственными жизнями. Когда-нибудь позже. Пока же надо было научить Дан Вэя лишь одному – любить себя той же братской любовью, которой был переполнен Ричард.
Жаль, что не успел Ричард. Ведь тот вечер был последним, когда они встречались в Арьенге. И следующая их встреча состоится много позже, на западе, в той самой академии Сокидо, куда оба они попадут уже совершенно другими людьми. А ведь как знать, какими бы они стали, не случись вся эта роковая история с Шииротайовином?
Следующий день для маленького муравья Дан Вэя был совершенно непримечательным вплоть до обеда. Грядки, грядки, грядки, сбор моркови, срезание кабачков, подрезание веток у каких-то кустов…
Он был ребенком, а детям в обеденное время давали два часа перерыва, чтобы хватало и на обед, и на дневной сон. Рабы на плантациях жили не просто, но кормили их хорошо, и ухаживали за ними тоже вполне пристойно.
Пока Дан Вэй сломя голову несся к бараку, стараясь обогнать отца; Шииротайовин сидел в полнейшей темноте, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Его заточение в статуэтке закончилось внезапно, и он словно бы не был к этому готов. Темнота, казалось, дышала рядом с ним, отзываясь на его присутствие, радовалась ему… радовалась, будто одного его ждала много лет. Широ прикрыл на миг глаза от легкой эйфории.
Какое-то время он думал, что не знает, кто он, что он, не знает ничего и ни о чем. Широ стоял и наслаждался тем, что находился в тени мира, что может дышать, слышать, видеть, чувствовать что-то… Он был переполнен этим, ведь эти долгие, невероятно долгие годы заточения, на которые его обрекли, сейчас наваливались на него будто бы тяжелые камни. Чувство сокрушения по упущенному времени было секундным, оно сменилось более знакомым ощущением вседозволенности и безграничности.
Шииротайовин был очень внимателен ко всему, что происходило вокруг него. И поэтому легко заметил, как сильно далеко от него что-то происходило. Вроде бы очень и очень далеко, но по ощущениям так близко – руку протяни да дотронься.
Паразиты, даже самые мелкие, что зовутся магической пылью, богов не окружали, что, в самом деле, вполне логично, ведь служили богам пищей. Паразиты давали богам силу, могущество и возможность жить как таковую. Поэтому боги рождены чувствовать их, видеть, чтобы бежать по следу, охотиться, ловить.
И следом – съедать.
О, как Широ был, на самом деле, голоден…
И вся эта мошкара, световая или теневая, что бесцельно кружит среди людей, голода его не утолит. Ему, чтобы хоть немного голод заглушить, нужно ведь что-то большое, сильное, отожравшееся на своих сородичах и выросшее до невероятных размеров. Или же не огромное, но сбитое так крепко, что за раз и шею не свернуть.
Широ чувствовал этот трепет охоты. Какой-то внушительный паразит перестал прятаться и решил выбраться из своей норы. Взмаха руки Широ достаточно, чтобы магия, которой пропитан этот мир сверху донизу, пришла в движение и подчинилась ему. Наместник Тени, едва покинув каменную статуэтку, отправился на охоту.