Эта битва грозилась стать исторической — так о ней думал Кьюриз и, вообще говоря, ошибался, были куда более жестокие столкновения богов прошлом — что ж, она должна была таковой стать. На огромном поле собрались боги и от Света, и от Тени, глаза их горели жаждой справедливости, магия натурально искрилась и вызывала самые настоящие бури на всем континенте — шутка ли, все семьдесят семь богов того времени готовились вступить в схватку, держа наготове лучшие из своих заклинаний.
Кьюриз помнил, как ураганы магии порождали и молнии, и волны морские, и землетрясения, да даже чудовищ неизвестной природы. Картина эпохальной битвы была ужасна и прекрасна, магия давила и разъедала все вокруг. Шииротайовин был в центре этой битвы, заинтересованный, живой, непривычно воодушевленный тем, что может, наконец, использовать свой феноменальный магический дар для чего-то серьезного, масштабного… Необыкновенного и божественного. В ту битву боги действительно были богами, и это по-своему прекрасно. Каждый из них готов был пасть в этой битве, но страха не было. Боги заряжались битвами и магией, которая клубилась в такие моменты. Боги этим жили; и в том были по-своему счастливы.
Кьюриз всегда будет помнить этот странный момент, то, как потускнел взгляд Шииротайовина. Как глаза, залитые серебром, обращаются тьмой. Как его глефа, чудное древнее копье, останавливается; древко воткнуто в землю, а наместник Тени опирается на него, будто бы его ранили.
Тень заняла его тело. Кьюриз знал это. Никто тогда не понял, один лишь Кьюриз разглядел.
— Мне надоело, — сказал наместник Тени очень тихо, но слышно его было в каждом уголке места их столкновения. — Мне надоело, и это должно прекратиться.
Он завершил битву одним лишь взмахом глефы.
В тот рассвет в живых осталась только половина богов. Вторую разорвало на части от одного лишь вращения глефы, которое заставило магию вывернуться наизнанку. Чтобы остановить наместника Тени от второго такого жеста, боги обеих сторон приложили все свои усилия. И Кьюриз был в их числе.
Шииротайовин действительно был наказанием для богов; но кто же предполагал, что роль его в этом мире — роль палача?
Кьюриз, для которого Шииротайовин действительно стал другом, пожалуй, первым и единственным, в тот момент, когда вставал против самого странного бога на свете, чувствовал себя хуже некуда. Не предателем, нет, он видел в своих действиях то, что мешает Тени пользоваться своим наместников как вещью. Было у Кьюриза подозрение, что выжидала она, когда тот бдительность потеряет; наместник был слишком силен, и она не могла легко и просто пролезать в его тело в любую секунду. Она ждала. Неужели все это, все, что происходило, было лишь одним сложным планом мести? А Шииротайовин — он просто перегруженная магией кукла? Кьюриз в тот момент, когда, казалось, о своей шкуре надо было думать, беспокоился именно об этом.
Что тот, в кого он поверил, возможно, никогда и не существовал на самом деле. Тень сотворила что-то невероятное только лишь ради одного мига — напомнить богам, что они должны делать только то, что Свет и Тень им дозволяют; не больше и не меньше. Что они лишь боги этих земель, но не всего сущего. И потому решать, какому наместнику быть, а кого можно случайно в битве прихлопнуть, не смеют.
Или же то не месть вовсе? Или все это, все это шествие Шииротайовина по свету с коротким побоищем в конце — насмешка над богами? Ну, развлекаются так Свет с Тенью, посмотреть хотят, что там их творения будут делать, если фигурки по доске вот так расставить? Все это — лишь театр, а Шииротайовин — сложная в нем марионетка?
Между этих строк — ответ на вопрос, почему Кьюриз не любит Тень.
Между этих же строк — вся его драма тех лет. То, что он был противником своему наместнику и единственному другу, не было концом. Он, Кьюриз, в качестве наказания должен был пленить своего наместника. Иначе выжившие боги пообещали его казнить ценой своих жизней — Теневой козел эту их угрозу понимал и принимал.
Шииротайовин, надо сказать, что в процессе пленения, что после не сопротивлялся нисколько. Спокойно выслушивал всю брань и словесные проклятья, что сыпались на его голову. Кьюриз буквально кожей чувствовал, что это его затишье — оно временное.
Место, где в итоге озвучивали приговор, выбрано весьма символично — тот самый холм, на котором Шииротайовин и появился в этом мире. Кьюриз, окончательно запутавшийся к тому моменту во всей этой непривычной для него истории, не мог понять, что он должен делать. Бросал на Шииротайовина пронзительные взгляды и не находил себе места.