От таких мыслей у Кукина встал было хуй, но тут зазвонил телефон и хуй упал. Кукин, жуя, взял трубку и обнаружил, что звонят не ему, но прекрасно слышно, чего говорят люди.
— Привет, Петрович!
— Здорово!
— Новость слыхал?
— А шо?
— Дураков в милицию набрали, в ВОПРАГ! По улице иду, а навстречу дурак в форме! Весь в соплях! Честь мне отдал!
— Во! А к чему бы такое?
— Суть правильное решение. Антимудацкая политика, милый мой. Мудак теперь видит что?
— Хуй что он видит.
— Мудак видит, что он хуже даже дурака! То есть слабоумного гражданина. Может, мудак профессор и доктор наук, а слабоумный гражданин его всегда может пиздануть промеж глаз, и все дела. Потому что — гражданин! Потому что не читал всяких там, блядь, маратов гельманов!
— До чего же мудрый человек Сами-Знаете-Кто!
— Да уж! Да уж!
В трубке запикало, а Кукин остался в недоумении, жуя. Вот же как работает связь.
С самого утра он хворал головой и блевал после вчерашнего перепоя, потом поспал малость и очнулся бодрым и голодным. Кстати обнаружилась колбаса, какие-то консервы без этикетки — малопонятная серая кашица, с равным успехом мясная как и рыбная, но съедобная, потому Кукин ел-ел и не мог остановиться.
Он бы и дальше ел, листая журнал, но тут ввалилась Лолка, держа под мышкой большой художественный альбом. В бархате, с кистями.
— Это еще что? — спросил Кукин, жуя.
— Видишь же — альбом.
— Я вижу. Что за художник?
— Никас Сарафанов. Модный. Пиздажист. Писать о нем буду, вот, взяла для вдохновения.
— Кто-кто? — привстал Кукин, жуя.
— Пиздажист. Пёзды рисует. Сейчас модно — не портреты рисовать, а пёзды. Представь, приходят гости, а на стене пизда в рамке. Портрет сразу можно угадать чей, а тут — интрига: хозяйка ли дома, дочка ли ее, а может, бабушка… Аля Богачева, говорят, заказала аж восемь своих и еще пять — других эстрадных звезд. Деньги к нему рекой текут.
— Ты ему свою закажи, — посоветовал Кукин, жуя. — Пока не обросла по новой.
— Дурак, — не обиделась Лолка.
— Слабоумный гражданин, — поправил Кукин, жуя. — Дураков у нас теперь нет. И в сказках Иван-дурак теперь будет Иван-слабоумный гражданин. «Обманули слабоумного гражданина на четыре кулака». Хотя можно сказать и «Обманули мудака на четыре кулака», наверное, это идеологически выдержано.
— Опомнился, — хмыкнула Лолка. — Ивана-дурака сто лет как отменили. Непатриотично. Иван должен быть умный. В сказках теперь Абрам-дурак.
— В русских народных? — не поверил Кукин, жуя.
— В них.
— До чего же умный человек Сами-Знаете-Кто, — сказал Кукин, жуя. — Альбом покажи.
— У тебя руки жирные.
— Ничего не жирные, я двумя пальцами держу.
Пёзды оказались все на одно лицо. Конечно, были там рыжие, черные, бритые, с вдетыми колечками, одна даже с бородавкой. Но по сути пизда всегда пизда, пиздой и останется… Знакомых среди них Кукин, жуя, не обнаружил.
— А про мужиков такого нет? — спросил он, жуя.
— Ну подумай сам, — рассудительно сказала Лолка, что-то делая в волосах. — У баб оно все практически без разницы. Ну есть у кого поглубже там или еще как… А снаружи — одна малина. А у вас? У одного кривой, у другого маленький, у третьего одно яйцо больше другого… Конечно, никто позировать не сядет.
— Разумно…
— Ты скажи лучше, чего не на работе?
— Напился вчера. Отгул взял.
— А откуда про дураков знаешь?
— Про слабоумных граждан, — опять поправил Кукин, жуя. — В телефоне подслушал. Так что ты по телефону что попало не тренди.
Дурак Володя говорить по-русски не разумел. Сидел в машине, открывал и закрывал бардачок. Нашел блестящие наручники, обрадовался.
— Карашки, — сказал он, сияя. — Карашки и пытоси.
— Чего это он? — не понял Лагутин, с интересом наблюдавший за дурацкими эволюциями.
— Говорит, — равнодушно сказал Фрязин, протирая стекло. — У него свои слова какие-то. Это, как я понимаю, он про пытки говорит. И про страшные кары.
— Во блядь, — удивился Лагутин. — А у меня молчаливый. Я его заставил колесо накачивать. Эй, Володь!
Дурак высунулся, разинув рот.
— Володь, батька-матка есть?
— Батя. Батя опотел.
— Помер батя, — перевел Фрязин.
— Как ты его понимаешь?
— А хуй его знает. Понимаю, и все.
Молчаливый дурак Лагутина тем временем накачивал колесо, громко кряхтя.
— Твоего как звать?
— Миша.
— Он тебе колесо не лопнет? — забеспокоился Фрязин.
— Лопнет — новое поставлю. Зато смотри как старается! Дует как!
Дурак пукнул, захихикал и принялся качать с новыми силами.
— Слушай, — сказал Лагутин, оглядевшись. — Слушай, Фрязин, а чего с мудаком тем, со стадиона? За что отпустили?
— А я знаю?
— Не бывает так, — убежденно сказал Лагутин. — Мудаков просто так не отпускают. Знаешь, что мужики говорят?
— Что?
— Что это специальный мудак. Засланный. То есть на самом деле он не мудак, а мудаком притворяется, чтобы проникнуть к ним и все мудацкие тайны узнать.
— Да какие у них тайны? — удивился Фрязин и тоже огляделся. Дурак Володя прислушивался к разговору, но насчет него беспокоиться не приходилось.
— Мало ли. На то и мудаки. Чего бы их велено было изводить? Ну ладно, черт с ними. Ты слышал, сам Министр-Спаситель приезжает?
— Куда?!
— В управление. Поздравлять, стало быть, с профессиональным праздником.
— Это что же, усиление?
— В усилении менты пускай стоят, а у нас — праздник. Премию обещали, я в бухгалтерии у Зойки пронюхал. А потом торжественное собрание, банкет, все дела. Мы, господа оперативные уполномоченные из ветеранов, как раз на торжественное и банкет попадаем, кто ниже чином — уже хуй.
— Э… — начал было Фрязин, желая сказать «Это хорошо», но тут с громким хлопком лопнула камера лагутинского автомобиля.
— Ебааать! — закричал Лагутин радостно. — Во надул! Во силен!
— Махяник. Мандец, — внятно произнес дурак Володя и надел сам на себя наручники.
Мэр Великой Столицы поправил ермолку (сегодня он надел ермолку с тем чтобы символизировать благостное отношение к евреям, жидам и тех, кого велено жидами не считать) и набрал короткий номер из двух цифр.
— Але, — сказали в трубке.
— Здравствуйте, — почтительно сказал Мэр.
— Здравствуйте, — почтительно ответил Сами-Знаете-Кто. В самом деле, отчего двум почитаемым людям не почитать друг друга.
— С праздником, — сказал Мэр.
Какой сегодня праздник, он точно не знал, но какой-нибудь обязательно был: может, церковный, а может, профессиональный.
— Спасибо, а-а… И вас также, — ответил Сами-Знаете-Кто, который тоже не знал, какой сегодня праздник, но какой-нибудь обязательно же был. «Русские люди любят праздновать праздники», — как-никак, цитата из Сами-Знаете-Кого. — Как успехи?
— Послезавтра выборы в городскую Думу.
— И как?
— Как положено — девяносто процентов ВДПР, пять процентов независимых кандидатов, пять процентов оппозиция.
— Викторию, а-а… не забыли?
— Забыли, — стыдливо признался Мэр. — В последний момент вписали. Выкинули какого-то… — он сверился со списком. — Вот, Лившица выкинули.
— Это кто?
— А бог его знает. Финансист какой-то. «Жидом не считать».
— Пора бы… а-а… шесть процентов оппозиции сделать. Пусть даже за счет… э-э… ВДПР. А то в гражданах появляются ненужные мысли.
— Сделаем, — кивнул Мэр.
— Вот и сделайте. И еще… А-а… Памятник на месте Пушкина кому ставят? Зачем поэта, а-а… ломаете?