— В Крещенье, на водосвятье, и потом целый день крепкий север тянул: надо быть, по старым памятям, морскому промыслу хорошим; тоже опять и звезды — низко, у самого моря шибко горят и играют. Чистый понедельник весну хорошую посулил: выпала на тот день такая светлая, да благодатная погодка, что и бояться, стало быть, нечего. Все таково хорошо показует, что вот и самого заставь сделать-то этак — не сделаешь!..
Вот что бывает дальше на всем протяжении поморья, начиная от городка Онеги и оканчивая последними деревнями дальней Кандалакшской губы (но местному Кандалухи) — Княжой и Кандалакшей. Во всяком почти селении найдется по одному, нередко по три и даже более богачей, у которых ведется туго набитая киса с деньгами, неразлучная с ними страсть к приобретению еще больших сумм и, наконец, исконный (у иных еще прадедовский) обычай обряжать покрут, т. е. нанимать работников для промысла трески и палтусины на дальнем Мурманском берегу океана. За работниками дело не стоит: всегда тут же, подле, дом о дом в той же деревне, живут целые семьи недостаточных мужиков, у которых нужда отняла возможность действовать самостоятельно, по себе; а, с другой стороны, природа наградила крепким здоровьем и силами, не отказавши в то же время ни в терпении, ни в смелости. Привычка приспособила небогатых поморов к тому, чтобы целые полгода не видеть семьи и часто даже не получать от нее никаких вестей, а короткое и близкое знакомство с морем отучило и от жаркой печи и от теплых палатей. Помору в избе и тесно и душно, если только он в силах и если еще не изломали его в конец житейские нужды и трудные ломовые работы. Богач припасай деньги и свою добрую волю, а бедняк-наемщик не заставит просить и кланяться.
Он придет около Евдокей в избу богателя, встанет у дверей, поклонится на тябло, да сам же и отдаст поясной поклон хозяину:
— Что, батюшко, Евстегней Парамоныч, ладишь нонеча туды-то?
Проситель махнет головой и рукой в угол.
— Знамое дело. Ну, да как и не ладить? Ни одной почесть весны, как жив, не запомню, чтобы не обряжал покрутов. Сам вот подряжаю на двадцатую, да и батюшка-покойничек тем же пробавлялся...
— Знаем доподлинно и эту причину. Так и нонеча, выходить надумал?
— От других не отстану!
— Так, Евстегней Парамоныч, так, и как же, коли не так.
Проситель, оглядывая шапку свою с разных сторон, перекладывает ее из руки в руку и, того и гляди, запустит правую руку за затылок.
— Беру ребят нонешную весну на два стана, — продолжает хозяин.
— Так, Евстегней Парамоныч, так: и это хорошее дело! Стало быть, тебе покрученников-то много же надо?
— По глаголу твоему. Вестимо больше, чем запрошлый год.
— Я то — не лишний буду?
— Имел, имел, Степанушко, и тебя в предмете: милости просим! Обряжайся с Богом!
Степанушко опять кланяется в пояс и опять оглядывает свою хохлатую шапку со всех сторон:
— Ты это как, Евстегней Парамоныч, меня-то... в каше?
— Да по-старому, думаю, Степанушка, по-сёгодушному.
— Не обидно ли будет опять-то в наживочники?
— Это уж твое дело, святой человек: на твой кладу разум. Сам смекай!
Проситель учащеннее завертел шапкой и весь зарделся: озадачили его последние слова богателя.
«Ишь, ведь ты прорва какая! Не ладно вышло-то больно, на уме-то не так сложилось: ребятам нахвастал, что в коршики возьмет меня Евстегней-то Парамоныч» — раздумывал проситель, по временам искоса взглядывая на хозяина.
— В коршики-то кого берешь? — говорил он уже в слух.
— Аль ты надумал?
— Больно бы ладно: отчего нет?
— Да не управишься, ведь тяжело, свыку надо много.
В ответ на это проситель улыбнулся и насмешливо посмотрел на хозяина.
— Обряды-то все мурманские знать надо: где тебе сеть опустить, где стоит тебе корга, в кое время рыба шибче идет, все надо, — продолжает хозяин.
Но и этим словам проситель улыбнулся и только боязнь рассердить хозяина и таким путем испортить все дело помешала ему прихвастнуть о себе, что и мы-де с твое-то знаем, тоже не первый год идем на Мурман-от, а богат вон ты — так и ежовист, ни с какой-де тебя стороны не ухватишь.
— Не обидь, — говорил он уже вслух, — вечные за тебя Богу молельщики: возьми в коршики-то!..
— В коршики — сказал не возьму: есть уж. До коршиков-то тебе надо еще раз пяток съездить туда, да тогда уж разве. А то как тебе довериться! И ребята, пожалуй, с тобой не пойдут: им надо по знати, а ты еще и весельщиком не стаивал.
— Вели, состоим! Нам это дело в примету: у тебя вот на пятую вешну иду!