– Да нет, конечно, он только вчера был в гостях у Жильцовых, но, судя по реакции Людмилы Михайловны, она с ним не виделась много лет.
– Ты же по-прежнему живешь у них?
– Да.
– И как там Арсений, не появился?
– Они его разыскивают и очень просят вашей помощи.
– Так вот зачем ты здесь.
– Не совсем, я пришла к вам с очень странной просьбой.
– Какой?
– Чтобы ты помогла дочери Епифанцева – Стелле.
– Что?! Скорее, меня можно попросить не мешать, а вообще, ты считаешь, порядочно ко мне с подобным обращаться? Ну да, дедам обоим это выгодно… Слушай, а она у него одна?
– Кто и у кого?
– Стелла у своего отца – господина Епифанцева.
– В том-то и дело…
Летний зной сменился небольшим приятным похолоданием. Арсений сегодня проснулся рано утром. Лежать в постели больше не было сил, он нашел какую-то старую тетрадь и написал в ней несколько строк о том, что терзало его душу. Затем молодой человек вышел на усадьбу, которая теперь ему принадлежала. Впервые он попытался осмотреть владения глазами нового хозяина. Все вокруг хаотично заросло какими-то кустами. «Интересно, что из этого культурное, а что следует удалить?» – почему-то подумал Арсений. На большой ветке старой яблони висели качели. Молодой мужчина уселся на них и начал медленно раскачиваться, они издавали какой-то хрустящий, довольно неприятный звук. Арсений подумал о том, что, наверное, следует кого-то нанять навести здесь порядок. Светлана, она могла бы… И снова боль, как лезвие ножа, вытеснила прочие, только было зародившиеся мысли из сознания Арсения, он подумал о том, что ведь Светлана наверняка с самого детства приезжала к бабушке, ходила по этим дорожкам и каталась на этих самых качелях, смотрела в ту же даль, за горизонт, который всех юных людей куда-то призывно манит, а может, его Светочка даже когда-то здесь думала и о нем, об Арсении.
– Сосед! Здорово! Вот ты где, и снова весь в печали. Как же ты любишь себя пожалеть. – Голос Никитича, появившегося снова из ниоткуда, вернул Арсения от начинавших было охватывать его воспоминаний юности. – Арсений, часа через два у нас все будет готово, так что милости просим. Короче, ты тут еще пару часиков поиздевайся над собой и давай, к людям прибивайся.
– Хорошо, буду.
– Я тут у тебя лучка срежу, ты не против? А то наш весь моя бабка на окрошку погнала.
– Конечно, режь сколько надо, тем более что я его и не сажал.
– Да, Зоя была хорошей хозяйкой.
– Видимо.
– Чего тебе «видимо»? Вон по петрушке прошел, затоптал и не заметил.
– Да? А где она?
– Так вот же, прямо у тебя под носом. – И Никитич указал на клочки зелени рядом с дорожкой. – Вот так и в жизни, что совсем под носом – не замечаем, всё нам невидимые дали подавай, а вот внучок мой – молодец, не хочет из родной деревни уезжать, родители его давно в город переехали, а он все к нам с бабкой норовит приехать.
– Я очень рад за вас.
– Ладно, лука я нарезал, тебя позвал, пойду еще своим подсоблю.
– Может, и от меня какая помощь нужна?
– Нет, ты просто приходи, познакомишься со всеми.
Проводив взглядом пожилого мужчину, Арсений зачем-то задумался о том, что, собственно, может молодого Игорька здесь привлекать? Нужно собираться. Нельзя же в таком виде к людям идти. Набрав из колодца воды, он водрузил ведро на плиту, зажег под ним газ. Про себя подумал, что попал если не в каменный, то уж в прошлый век точно. Вспомнил, что у него в машине еще со злополучной поездки в Юрзовск осталась чистая одежда – брюки и светлая рубашка поло, там же были бритвенные принадлежности. Достаточно много времени потратил Арсений на борьбу с растительностью на собственном лице, ибо щетина там уже превращалась в эдакую окладистую бороду.
В своей жизни Арсению часто приходилось удивляться тому, как женщины умудряются столько времени тратить на собственные сборы куда бы то ни было. Ему же сейчас, несмотря на все титанические усилия и непривычные бытовые трудности, потребовалось не больше сорока минут. Он, уже помывшийся, побрившийся, в свежей одежде, смотрел на себя в зеркало. Изменился, похудел, что сделало бы его моложе, но все выдавали глаза – они были другими. Он сам видел в них горечь разочарования, самого большого, что только можно было испытать, и негодование от своей неправоты. В прежнее время он, Арсений Жильцов, непременно подмигнул бы сам себе и пообещал прорваться, но только не сейчас. Наверное, нужно прийти все-таки пораньше, чем-то помочь соседям. Это в городе этикет, а здесь надо думать по-другому, и ему, по всей вероятности, и жить теперь предстояло по-другому.