Арсения встретила жена Никитича.
– Уже пришли? Проходите.
– Здравствуйте, я пораньше, думал, может, чем помочь.
– Так и подсоби, вон самогонка в четвертях еще, надо бы по бутылкам разлить.
– В четвертях, это как?
– Это в банках, а они в подполе, сейчас покажу и воронку дам.
– Воронку? Зачем?
– Какой же ты смешной, разливать через нее в бутылки будешь, а то прольешь больше.
– А-а-а.
В назначенное время все гости были в сборе. Рядом с виновником праздника сидела местная девушка Надя, и Арсений понял, что было, а вернее, кто был главной причиной любви Игоря к малой родине. Он, глядя на них, от всей души желал, чтобы Наденька, а именно так все называли девушку, дождалась своего жениха, а он там, вдали от нее, не напридумывал бы себе ничего и не наставил невыполнимых задач. Последним к столу подошел Никитич.
– О, сосед, да тебя и не узнать! Тебе годков-то сколько? Совсем молоденький, а намучил ты себя – ого-го.
– Если бы только себя.
– Вот себя-то и прости, с этого начинай. Знаю, тяжело, но пробуй.
На подобном мероприятии Арсений присутствовал впервые, как-то раньше ему не доводилось никого из своих знакомых провожать в армию, поэтому в силу собственного менталитета ему было довольно любопытно слушать наивные и какие-то чистые пожелания будущему вояке, но еще больше его удивляло, как откровенно призывник отвечал и как активно кивал в знак согласия. Настала очередь и Никитича говорить напутственное слово любимому внуку.
– Игорь! Ты там гляди не посрами нашу фамилию, сам знаешь, мы завсегда за Россию, и чтобы никакая там ната на нас не смела переть. Ну и о нас не забывай, пиши или, сейчас правильно сказать, звони, мы будем ждать, – и мужчина смахнул скупую слезу, которую, казалось, и сам не ждал.
Через пару часов Арсений уже наблюдал разухабистые пляски под гармонь «тех, кому за…», а молодежь устроилась во дворе, в беседке, где играла совершенно другая музыка. Вскоре Сеня заметил, что за столом остались только они с Никитичем, и старший мужчина безостановочно рассказывал, с какой любовью он воспитывал своего внука.
– Сень, сейчас все в город, к военкомату, уедут провожать, а я здесь на хозяйстве остаюсь, ты уж побудь со мной, как-то не хочу вот так, сразу, оставаться один как перст. Ты не бойся, женщины посуду сами всю стащат, делать ничего не придется, ты просто побудь рядом.
Сами не поняв как, мужчины оказались в том подполе, где Арсений разливал спиртное, у них были две рюмки и нехитрая закуска. Никитич зачем-то плотно закрыл дверь, и Арсений лишь подумал, какое у его соседа странное понимание выражения «остаться на хозяйстве», но тут услышал вопрос, которого совсем не ждал от казавшегося ему совсем пьяным человека.
– Я вот только одно в толк не возьму, а как этот Васька все-таки практически смог загубить жизнь твоего отца?
– Очень просто, у него в администрации Московской области работал на высокой должности родственник, его руками и были нанесены смертельные удары бизнесу моего папы.
– А ты говорил, у него был крепкий компаньон.
– Как оказалось, он помогал, насколько мог. Несмотря на действительно произошедший тогда конфликт между ними. Василий Макарович был взбешен, когда узнал, что его предшественник пошел на продажу манускрипта ради спасения музея, и ведь что интересно, для всех жителей Юрзовска все выглядело наоборот, будто это новый директор отстоял существование музея. На деле же он вначале прожигал деньги, честно оставленные ему прежним руководителем, а уж только потом через братца выбил неплохое финансирование и даже добился закрытия карьеров. Епифанцев же, как недавно выяснилось, исподволь помогал мне, видимо понимал, что в открытую я от него помощь ни за что не приму. Там, в музее, мне не сразу все стало понятно, вначале я увидел отца без инвалидной коляски, который трясет за грудки тщедушного директора и обвиняет того в загубленной судьбе, но постепенно, сообразив, кем является Василий Макарович, я тоже поддался необузданному гневу, чем, видимо, окончательно напугал Свету. Потом приехал Епифанцев, и все стало более-менее ясно, Василий Макарович признался во всех грехах и даже в попытке организации поджога моего офиса, только клялся, что копии манускрипта не трогал, и тут мой отец очень удивил меня, поблагодарив за эти копии. Оказалось, что это он взял их вместе с переводом, прочел, очень проникся, и якобы после этого его выздоровление пошло невероятными темпами. По его словам, последняя фраза манускрипта – «молящийся да обрящет», вот он и обрел здоровье. И знаешь, Никитич, даже слегка циничный Епифанцев поверил в это тоже, он с такой искренней радостью обнимал моего отца, а вот Василий Макарович орал, что только у него есть право на манускрипт, что он на его обретение жизнь положил, не имея ни жены, ни детей. Вот только я так и не понял, на что и что он положил.