Веселее, чем в Диснейленде
Кори
В понедельник утром, собираясь выйти из комнаты, я обнаружила под дверью записку – сложенный вчетверо лист со словом «Каллахан». Внутри было написано: «Меня сегодня не будет на экономике, потому что утром мне ставят в колено винты. Поделишься, пожалуйста, потом своими конспектами? Х.»
Я подождала до обеда и отправила ему сообщение. Получила твою записку. Операция? Очень сочувствую.
Пару часов спустя он ответил. Не надо. Наркоз это круто. Меня можно не навещать, но если вдруг соберешься, то принеси еды.
Я: Какой еды?
Хартли: ОМГ, да любой. Больничная еда похожа на рвоту.
Я рассмеялась, потому что это была чистая правда.
***
Когда я просунула голову в больничную палату Хартли, то первым, что бросилось мне в глаза, было его перебинтованное колено, лежащее на аппарате, который то сгибал его, то разгибал.
– Весело тут у тебя. – По крайней мере, огромный гипс с него сняли. Остался только второй, поменьше, у него на ступне.
– Ага. Веселее, чем в Диснейленде. – Хартли повернул голову и выдал мне слабое подобие улыбки. Он был одет в больничную сорочку, а к его руке была прикреплена трубка капельницы.
Я поборола дрожь – настолько все это было знакомо.
– Извини, – сказала я. – А зачем вообще нужна была операция?
Он опять откинулся на подушки.
– Тренер по хоккею решил показать меня своему любимому ортопеду. И тот сказал, что с винтами оно заживет быстрее.
– Но… это же хорошо, разве нет?
Он пожал плечами.
– Хорошо для коленки. Но лодыжка, что с ней ни делай, быстрее не заживет. Так что я пытаюсь понять, что изменилось – кроме того факта, что теперь у меня есть стальные части тела.
– Будешь звенеть в металлодетекторах. – Я заехала подальше в палату. – Ничего, что я пришла? Я всегда ненавидела посетителей.
Хартли приподнял голову.
– Почему? Что ты имеешь против людей, которым ты нравишься?
– Не хотела, чтобы они видели меня такой, вот и все. Было так унизительно лежать на спине, немытой и практически голой, если не считать маленького хлопкового халатика.
– Тут мы с тобой различаемся, – сказал Хартли, склонив голову набок. – Меня отсутствие душа вполне устраивает. И нагота тоже.
Я выудила из рюкзака белый бумажный пакет.
– Что ты мне принесла?
– Итальянский сэндвич и чипсы. И «гаторейд».
– Я уже говорил тебе, что ты прекрасна?
– Каждый раз, когда я предлагаю тебе еду.
– Точно. Давай сюда. – Он протянул руку, и я передала ему пакет.
Потом посмотрела на капельницу и на поступающие ему в руку лекарства.
– Тебе вообще можно есть?
– Какая разница? Я умираю от голода. – Он развернул сэндвич и откусил от него. – М-м-м… – протянул он. – Красота.
– Я или сэндвич?
– Вы оба. – Он откусил еще. – Каллахан? Сколько времени ты пролежала в больнице?
От этого вопроса все у меня в груди сжалось. Несчастный случай не относился к вещам, которые мне нравилось обсуждать.
– Шесть недель.
У него округлились глаза.
– Это слишком долго для того, чтобы питаться реально кошмарной едой.
Я кивнула, хотя плохая еда не входила даже в первую десятку причин, по которым я не любила больницы.
– Сколько школы ты пропустила?
– Три месяца. Вернулась на последние пару недель. К счастью, я рано подала документы в Хакнесс. Так что письмо о зачислении пришло до несчастного случая.
– Но ты выпустилась со всеми?
– Как только я отправилась на реабилитацию, школьный округ прислал мне репетитора.
– Сурово.
– Разве? – Я вздохнула. – Все равно мне больше нечем было заняться. Уж лучше решать уравнения, чем просто сидеть целыми днями и думать. – Я указала на его колено. – Хочешь сказать, ты бы не предпочел прямо сейчас оказаться на экономике?
Он задумался.
– Да, но только если бы мне разрешили оставить сэндвич. – Он открыл пакет с чипсами и предложил их мне. Я взяла одну, и какое-то время мы молча хрустели. – Каково это было? Вернуться в школу в инвалидной коляске.
Я вздохнула.
– Ты всерьез собираешься заставить меня говорить на эту тему?
Он широко раскинул руки.
– Ты не обязана. Но ты же не откажешь больному…
– Это было именно так ужасно, как ты себе представляешь. Все, конечно, были со мной очень-очень милы, но легче от этого не становилось ни вот настолько. Я убивала любой разговор. Стоило мне подъехать, как люди мигом прекращали обсуждать то, что они обсуждали – выпускной или что-то еще. Им казалось, что при мне этого делать нельзя.