Клодиус поднимается, торопливо благодарит за блюдо, к которому так и не притронулся, опрокидывает кубок с разбавленным вином и спешит выйти в коридор. Там он несколько минут тратит на то, чтобы немного прийти в себя: отдышаться, привести в порядок одежду и даже «примерить» подходящее случаю выражение лица. Но, как ни крутись, стать снова смиренным и равнодушным не получается. В голове крутится картинка настолько яркая, чтобы стоит лишь прикрыть веки, как она снова возникает: внутренний дворик, весь в солнечных лучах мальчик, скачущие по воде блики и сияющие под Благословением Отца-Солнца кудряшки. И глаза – большие, карие, бездонные…
Клодиус часто и глубоко дышит. Уверяет себя, что это – либо послание от Отца-Солнца, либо – знак, что никому из них не выжить на Испытании. Либо – знак того, что он окончательно свихнулся в своих голодовках и ночных молитвах. Мысль приходит настолько внезапно, что принц вздрагивает. Откуда подобная крамола вообще взялась в его голове? Он почти бегом возвращается в свои покои и быстрее, чтобы не забыть – хотя и не верит, что это вообще возможно – рисует примерную схему, подробно указывая кто где находится и сколько кому лет. А потом замирает, сам не в силах поверить в то, что изобразила рука.
Если верить воспоминанию, то им с Шайаром должно быть одинаковое количество лет, а разница у принца Маргона и старшего наследника – всего в пять лет. И Линден, родившийся едва ли после того, как Клодиус уже покинул двор, как он может быть восьмилетним? Но сцена встаёт перед глазами настолько ярко, настолько честно, будто…
-Брат, когда я родился? – спрашивает он у Наставника, стоит тому удивлённо поднять глаза на ворвавшегося без стука подопечного. – Сколько мне лет?
-Имеет ли это знание силу на фоне величия Солнечного Пути?
-Пожалуйста, мне нужно это знать. Просто необходимо.
-Вы выглядите сильно моложе своих лет.
-И всё же, сколько? Кто может назвать точное число?
Клодиус крутится на месте, как загнанный зверь. В его голове всё перемешало: то, что было, то, чего точно не было и то, о чём он не имеет ни малейшего понятия, ведь никогда не задавал вопросов. А Наставник смотрит на него с неодобрением, смешанным с насмешкой. И в этот раз принц решает не спускать подобного жеста: покидает покои и, кивков головы подозвав стражника, негромко командует:
-Выставить всех вон, они больше не гости в этом доме…
***
-Брат? – Энстакс лишь удивлённо поднимает брови, увидев застывшего перед дверями гостя. Но тот молча кивает и уверенно проходит внутрь, едва не оттолкнув противника с дороги. – Что ж, проходи, раз пришёл. Хочешь вина?
-Хочу.
Энстакс предсказуемо давится своим напитком, но покорно доливает во второй, стоящий тут же. Клодиус поднимает его осторожно, держа за ножку, словно та вот-вот превратится в ядовитую змею. Отпивает немного и, посмаковав, позволяет сладости уйти в горло.
-Признаюсь, нечасто можно встретить монахов, которые позволяют себе алкоголь.
-Я не монах, - просто сообщает принц и, чтобы остановить дальнейшие расспросы, добавляет: - А кто – даже и не знаю. То, что предстаёт в последнее время моим глазам, сказочно и ужасно одновременно. Мне то видится, будто я горю заживо, и обугленная плоть спадает с пальцев, то – как все мы собираемся у пруда, и мы – ровесники, и солнечные лучи озаряют лица и улыбки… - он замолкает, осматриваясь. В покоях старшего наследника сохранилось достаточно вещей из их общей юности: массивные часы на полке – подарок матери «в память о первом полёте на глайдере», высохшие цветы в специальной сфере – «со дня помолвки», браслеты в виде кожаных ремешков – любые украшения юного принца Маргона, любителя нацепить побольше на тонкие запястья, чтобы зрительно увеличить кисти. И – как венец коллекции – общий портрет, с которого снисходительно улыбается беременная Императрица, стоящая за плечом у вымахавшего за лето Маргона, украшенного первое боевой наградой. – Ты ведь хорошо помнишь свою жизнь здесь до отъезда?