— Сейчас не сорок первый год, Эрих, — с мрачным видом отозвался Гудериан, также внимательно рассматривавший место сражения. «Отец панцерваффе» совершенно не обращал внимания на разрывы снарядов русской тяжелой артиллерии — «беспокоящий огонь» нужно воспринимать как неизбежное зло. Мысленно оценил предложение Манштейна — болгар будет легко опрокинуть, вот только к этому времени за их спиной встанут русские стрелковые дивизии, а те имеют и артиллерию, и противотанковые средства в избытке. А там подтянутся уже механизированные соединения для неизбежного контрудара, начнутся тяжелые встречные бои, и о прорыве можно забыть. Стоит просто взглянуть на карту — противник снабжает фронты от Одессы, а панцер-дивизии перебрасываются из Испании по железной дороге, причем даже кратчайший маршрут через Италию имеет впятеро большее расстояние. И в этой темповом противостоянии проигрыш вермахта неизбежен. Конечно, новые «леопарды», «лухсы» и «хетцеры» идут с заводов непрекращающимся потоком, вот только при таком наступлении их убыль будет гораздо больше, чем прибыль. И это при том, что командование ОКХ постоянно предупреждает, что русские готовы начать наступление на всем протяжении восточного фронта, от Карпат до Рижского залива, причем четыре вражеские танковые армии, из которых две новые, уже выдвигаются.
Да, есть надежда, что окопавшиеся «позиционные» дивизии смогут остановить сумасшедший по своей силе удар, вот только тяжелые потери неизбежны, и резервов не останется. А они есть — на огромном пространстве растянуто без всякой пользы не меньше двух десятков соединений, прикрывающих участки, на которые противник не нападает…
— Хайнц, я думаю, если бы мы не удерживали огромные пространства в Азии и Африке, у нас было бы сейчас достаточно сил, чтобы удержать значительно сокращенную линию фронта в Европе, иметь достаточно сильные резервы панцервафе для нанесения контрударов.
От слов Манштейна фельдмаршал Гудериан вздрогнул — тот словно прочитал его мысли. И вопросительно выгнул брови, повернувшись к одному из двух самых талантливых полководцев рейха, оставив за собой почетное первое место, но признавая достоинства Эриха.
— А сейчас мы отвлекаем значительные силы для защиты направлений, которые не просто бесполезны — вредны. Теперь все натянуто как в надувшемся шарике, наполненном дерьмом — ткни иголкой в любом месте, и все лопнет, и на нас хлынет зловонная жидкость. И мы ничего не сможем сделать — пространство «съедает» время, мы не успеем ни отвести войска, ни перебросить достаточные резервы. Это конец, Хайнц, мы обречены — приближение катастрофы это вопрос считанных месяцев, если недель, что более возможно. Ты сам видишь сгоревшие танки — нас не пропустят.
В голосе Манштейна не прозвучало надрывных ноток, одна жестокая реальность, приведенная хладнокровно и взвешенно не потерявшим спокойствие офицером Генерального Штаба.
— Как ни странно, но нынешняя слабость вермахта в его успехах против англичан — мы завоевали слишком много «жизненного пространства», а в Германии всего восемьдесят миллионов немцев. Все наши союзники начали разбегаться подобно крысам с тонущего корабля — вначале испанцы, затем румыны с болгарами, и на днях их примеру последуют шведы, за которыми настанет очередь итальянцев. Надо было перестрелять все королевские Дома, чтобы избежать измены, но те успели раньше, и прикончили верных идеям «Еврорейха» генералов. Наши силы серьезно надорваны предательством одних, к которым присоединятся и другие — а турки неизбежно, как только русские танки выкатятся к Босфору. А за ними последуют короли Ирака и Египта с Саудами. И что тогда будет делать наш друг Эрвин, окруженный со всех сторон? А тебе предстоит списать с десяток дивизий панцерваффе в убыток, Хайнц. Какая уж тут победа — мы на пороге грандиозной катастрофы!
Манштейн улыбался искривленными губами так, что становилось страшно — все прекрасно понимал своим блестящим отточенным умом. И говорил тем голосом, которым знающий врач ставит окончательный диагноз пациенту, где нет места для жалости, а лишь выверенного решения.