Солнце пекло немилосердно, под ногами у нас лежали острые обломки лавы. Почти все застывшие потоки ее, за исключением самых недавних, густо поросли колючим кустар-ником и ежевикой; дальше под навесом сплетающихся ветвей довольно хилых деревьев мы пошли по ковру травы. Нигде не было видно сочной растительности, столь любимой гориллами. После четырех часов ходьбы сперва по относительно ровной местности, потом по отлогим склонам Ньямураджиры мы добрались до туристского домика. На следующее утро парковый сторож и я продолжили подъем. Мы выбрались из зарослей гиперикума на обнаженные склоны вершины, покрытые жидкими пучками травы и карликового вереска, и подошли к краю кратера. Я сел, спустив ноги вниз. Футах в пятистах подо мной лежало дно кратера. Из трещин в пластах черной лавы, клубясь, вырывались испарения и столбом поднимались в прохладном утреннем воздухе. На расстоянии мили с четвертью виднелась противоположная сторона этой гигантской чаши.
Мы пошли по ее краю к югу, туда, где стена внезапно кончалась и можно было легко выйти на самое дно кратера. Мы осторожно прошли по лаве, обходя те места, под которыми, если постучать по ним, чувствовалась пустота. Скалы были изуродованы, словно их измяли руки обезумевшего великана. Серные испарения отравляли воздух, белый дым пробивался сквозь пепел и трещины в лаве. Тут и там виднелись темные отверстия, из которых выбивался пар, будто вздыхало само чрево земли. Если верить легенде, то под нами было жилище духов. По ночам им делалось холодно и они раздували огонь. Вокруг все было безмолвно и мертво так, как было в начале начал, когда Земля была молодой и жизнь на ней еще не зародилась. И вдруг на холмике лавы я увидел желтые цветы. Яркие, нежные венчики, полные жизни и красоты, растущие в этом мрачном запустении, остались для меня самым прекрасным воспоминанием о кратере.
Прежде чем свернуть к горе Ньярагонго, мы прошли часть дороги по своему вчерашнему пути и заночевали в туристской хижине у подножия горы. Слоны выпили всю воду из бочек, но мы отжали листья, которые накопились в бочонке, и добыли достаточно воды, чтобы сварить рис. Подъем на Ньярагонго был крутым. Тропинка вела нас сквозь довольно зеленые и сочные заросли. В одном месте нам пришлось пройти по краю старого кратера, густо заросшего хагениями. На склонах этой горы гориллы могли найти себе обильную пищу, но, чтобы попасть туда, им пришлось бы пересечь жидкие, низкорослые леса и участки голой обнаженной лавы, окружающие основание горы.
В Баруте, на высоте около десяти тысяч футов, стоят два металлических «рондавеля» — домики для привалов. Почти дойдя до них, мы увидели шесть слонов, роющих землю у пробивающегося родника. Почти час мы смотрели, как они пили воду, которая была нужна нам самим для ужина. Наконец я закричал и они ушли. В одной из хижин были кровати и одеяла, предназначавшиеся для туристов; в хижине для африканцев ничего не было. Я сказал африканцам, чтобы они располагались там, где кровати; сам я все равно собирался провести ночь один на самой вершине.
Тропа привела меня к рощице древовидного вереска, а дальше пошла петлять сквозь лабиринт, образованный глыбами лавы, беспорядочно усеивающими весь склон. Я ускорил шаги, стремясь вперед, горя нетерпением узнать, что ждет меня там. И вот я уже стою на краю кратера и смотрю на огромный провал в земле, на белые пары, вздымающиеся вверх в виде гигантского гриба. Со всех сторон неслись звуки, напоминающие ворчание чудовищной собаки. Мой разум был не в состоянии воспринимать отдельные впечатления. Спустив рюкзак с плеч, я сел на камень и уставился в глубину провала.
У моих ног темные стены падали отвесно на четыреста футов, до широкого выступа, потом опять шла отвесная стена, под ней снова выступ и так еще и еще как бы гигантские ступени. Примерно в тысяче двухстах футах подо мной кипело и булькало озеро лавы, временами его затягивало клубами пара, вырывающегося из двух отверстий в стенах над самым озером. Его темная поверхность то вспухала, то опадала, словно какое-то плененное существо ворочалось в волчьей яме — западне диаметром в три четверти мили. На черной поверхности озера временами открывались красные трещины, зияющие, словно раны, и фонтанчики расплавленной лавы взлетали в воздух.