Однажды утром я нашел след одинокой гориллы, ведущий в сторону от четвертой группы. Через час у отвесных скал каньона Каньямагуфа я догнал Чужака. Он заревел и скрылся в подлеске, с треском прокладывая себе дорогу. Спал он один в течение двух ночей, устроив на земле гнездо из ветвей. Затем, к моему удивлению, Чужак пересек свежий след своей группы, очевидно, последовал за ней и вновь присоединился к остальным животным, проведя два дня в одиночестве. Многие, посетившие страну горилл, наталкивались на одиноких самцов, ведущих уединенный образ жизни в лесу. Наиболее широко было распространено предположение, что это жалкие, слабые животные, изгнанные из группы более молодыми и сильными соперниками. Или же, как сказал антрополог Кун в 1962 году: «Молодежь изгоняется из семейного стада примерно в период полового созревания и не потому, что они до этого не могли прокормиться самостоятельно, а потому, что в это время начали вызывать ревность у своих родителей, на манер хорошо известного комплекса Эдипа». Поведение Чужака дало мне первый намек на то, что вышесказанные предположения, как и многие другие идеи относительно горилл, были совершенно неправильны.
Девятого сентября, идя по следу одинокой гориллы поблизости от группы IV, я вновь встретил Чужака, спускающегося по другой тропинке. Он резко повернулся и побежал от меня, двигаясь немного боком и отвернув лицо в сторону, чтобы его не хлестали ветви кустарника. Очевидно, страсть к бродяжничеству опять овладела его свободолюбивой душой. Другой след вел в ущелье, но я по нему не пошел. Позже, в тот же день, немного выше по краю ущелья, пока я спокойно наблюдал за группой IV, из зарослей, футах в тридцати от меня, неожиданно высунулась голова незнакомого самца с серебристой спиной. Он увидел меня и от полнейшего изумления разинул рот, потом опомнился и с диким ревом нырнул за край каньона. Минут через десять, видимо набравшись храбрости, самец с решительным видом прошел мимо меня и присоединился к группе. Он уселся рядом с Большим Папашей, Ди Джи и Рваным Носом, которые отдыхали вместе. Его появление не вызвало у них ни малейшей реакции. «Пришелец», как я его назвал, был молодым животным, размерами несколько поменьше Рваного Носа. Группа, очевидно, ему понравилась, так как он оставался ее членом по крайней мере одиннадцать месяцев. Полное равнодушие, с которым группа приняла Пришельца, было поразительно. Я решил, что, возможно, он ранее был членом этой группы, прежде чем удалился и некоторое время вёл одинокую жизнь. Его поведение подтвердило мои предыдущие наблюдения за Чужаком, показав, что во всяком случае в этом стаде самцы могли приходить и уходить по своему желанию.
До сих пор я наблюдал горилл в разное время дня, когда они отдыхали и передвигались, играли и кормились, но я никогда еще не видел, как они укладываются на ночь или как они поднимаются утром из своих гнезд.
Небо выглядело темным и зловещим, когда однажды после полудня я покинул Кабару с вьюком на спине, готовясь провести ночь с четвертой группой, бродившей в это время взад и вперед по довольно открытому склону высоко на горе Микено. Группа перешла через одно из ущелий, радиально расходившихся от вершины горы. Стены его были глубоко изрезаны и очень скользки. Лишь на немногих скалистых выступах кустарник находил себе ненадежную опору. До сего времени гориллы еще ни разу не ходили тропами, которые были бы мне не по силам, но когда я стоял, прижавшись к влажной каменной стене, цепляясь за хрупкие стебли и одновременно нащупывая опору для ноги в каменной нише, мне пришлось сознаться, что обезьяны более ловки, чем я. Правда, иногда и гориллы могут поскользнуться и упасть. Однажды я шел по следу животного вдоль другого ущелья. Следы обрывались на голом откосе скалы, который ранее покрывал мох. Очевидно, горилла ступила на скалу, мох под ней подался, и животное свалилось футов на двадцать вниз, отчаянно цепляясь за стену каньона. Видимо, падение не причинило ей серьезного вреда, так как ее следы продолжались от подножия утеса.
Пересекая каньон, я задержался, время близилось уже к пяти часам, когда по треску кустов я обнаружил присутствие обезьян футах в сорока впереди меня. Большинство из них сидело молча, выглядели они вялыми и сонными, но некоторые все еще время от времени что-то жевали. Мне очень хотелось понаблюдать за гориллами так, чтобы они не знали о моем присутствии, и я спрятался за толстым стволом дерева. Четверо детенышей в возрасте от года до двух резвились на стволе наклонно растущего дерева, то бегая вверх и вниз цепочкой, друг за другом, то съезжая вниз на задах или животах по покрытому мхом стволу. Пузатая самка подошла к дереву и, скрестив руки, оперлась на него, молча глядя на малышей. Ее взгляд, очевидно, сказал им «пора ложиться спать», так как юнцы покорно прекратили свою игру. Один из детенышей спустился со ствола, протиснулся под руками самки и вылез у нее между ног, другой взобрался ей на голову и прогалопировал у нее по спине, прежде чем соскользнул ногами вперед по ее заду на землю, а третий разбежался, прыгнул и, молотя в воздухе руками и ногами, шлепнулся на спину самки. Только четвертый малыш степенно последовал за ней на ночлег.