Они добрались до первого завала и принялись его разбирать, проверяя сначала, нет ли в буреломе ветвяников. Хизер Макфасти обнаружила на поваленной осине гнездо сниджета, в котором уцелело пару яиц, и убежала с ним к дяде. Скармливая попавшемуся ей ветвянику с длинными цепкими пальцами мокриц, Берна думала про слово «время». Кроме английского варианта она также вспомнила латинское «tempus» и французское «le temps» — и, как назло, во всех трёх встречались одинаковые знаки. Ну вот, я же говорю, сказала она всем своим ипостасям: непременно надо учить другие языки.
— Так что же вы написали тогда? — спросила она у Мэгги, когда группа во главе с Мартином справилась с завалом и двинулась дальше.
— «Время» на английском, а ещё его же — но гоблинскими рунами и письменами эльфов-домовиков.
— Откуда вы их знаете?
— Письмена гоблинов можно выучить на факультативе у профессора Малдуна — тот какие только языки и письмена не знает! Но Этьен их сам освоил, без всякого факультатива, — нашёл как-то поеденный крысами свиток с гоблинскими рунами и расшифровал его для собственного удовольствия. А уж когда он стал хранителем Кубка Огня, то и язык гоблинов выучил: наверное, не мог вынести перед глазами надпись, которую не понимает. А писать эльфийскими буквами Августа научилась у своего домовика Трембли. Ну, я их тоже немного знала — мне всегда нравилось, как они выглядят. А уж после майских событий я выучила и эльфийские, и гоблинские. Ходили с Августой на факультатив в первом семестре.
— Ну всё, я иду записываться на следующий год к Малдуну, — проговорила Берна вполголоса.
— Но это была самая лёгкая часть задания, вообще-то. А перья-рыбы, которыми нужно было писать «время», — вот где мы головы чуть не сломали!
— Перья-рыбы?!
— Угу! Представь себе: Августе было прозрение — ой, как же оно звучало-то? «Река, в которой рыбы-перья, в прошлое течёт», как-то так. И вот, проходя мимо того ручья, что вытекает из фонтана, мы вылавливаем три пера. Берём с собой, конечно. А когда мы уже в пещере, объясняет нам Моргана задание, запуская свои жуткие песочные часы, и вынимает при этом три пера из той воронки, в которую профессора Ягу заточила. Точно такие же, как мы выловили! Мол, чтобы писать «трижды время, не единого знака не повторив», нужно кое-что с перьями сотворить! И тут те перья, что мы выловили, начинают исчезать прямо в руках! Такие красивые, серебристые — разве что рыбой пахнут — и просто тают в руках! Мы стоим, как громом поражённые, — не понимаем, что происходит и что нужно делать. Вот ты бы как поступила?
Шагая по тропинке мимо зеленеющих деревьев и цветущих кустов шиповника, Берна перенеслась мысленно из тёплого майского дня в гулкую прохладу пещеры Морганы. Память сразу выдала ей журчание фонтана, жемчужно-серое и сумрачное, и образ текущей по дну грота воды. В прошлое течёт? Запах рыбы? Мысленно схватившись за этот запах и представив себе, что она видит всё происходящее сквозь хрустальный шар, Берна ощутила, как в руках исчезает перо, которым тебе позарез нужно написать слово… Августа говорила, что задание основано на временном парадоксе. Река, что в прошлое течёт!
— Наверное, те вторые перья нужно было бросить в реку, что в прошлое течёт, — предположила Берна. — Они бы поплыли туда, где вы их ранее выловили, — наверное, как раз к нужному моменту бы успели.
Мэгги посмотрела на Берну с недоверием.
— Тебе что, Моргана рассказала об этом?
— Если бы она мне рассказала, стала бы я тебя расспрашивать! — ответила Берна обиженным тоном. — Это моя собственная догадка, ясно?
— Не дуйся, Берна, — быстро сказала Мэгги. — Тебе древний закон учеников запрещает на меня дуться, ага?
Наверное, это и есть дорога дракона, подумала Берна. До дверей доверия.
— Да я не дуюсь.
— Вот и здорово. Так вот, ты права! Просто мы втроём еле додумались — а ведь учти, среди нас был Этьен! Мы забросили эти вонючие перья в ручей в самый последний момент. А ты раз — и раскусила!
Берна вспыхнула от гордости и тут же попыталась напустить на себя равнодушие. Если ты считаешь, что напускное равнодушие совместимо с такой широкой улыбкой, сообщила ей леди Берна, то можешь продолжать в том же духе.
— Временной парадокс — вот что это было! — сообщила ей Мэгги со значением. — Ладно, пойдём разгребать завал.
Когда уже начинало темнеть, и они возвращались после уборки, настроение у Берны было великолепное. Даже унылое жужжание грюмошмелей над зарослями молодой крапивы показалось ей трогательным и музыкальным. Внезапно захотелось петь.
— Эх, крапива родимая, — сказал бредущий следом за Мэгги и Берной Конал, — сколько же мы её прошлым летом насобирали — пол-Ирландии засыпать можно было. Хоть этим-то летом не придётся снова обниматься с крапивными рощами?
— Я бы на это не рассчитывал, Конал, — донёсся голос Мартина, и Берна оглянулась. Староста Рейвенкло догнал Конала и пошёл с ним рядом. — Что бы там с Францией ни придумали, а лечить её от чумы придётся, рано или поздно. Всех пошлют нас за крапивкой, хочешь-не-хочешь, а пошлют.
— Ой, хорошо ты сказал, друг: «Всех пошлют нас за крапивкой, хочешь-не-хочешь, а пошлют». Ритм — прямо как в той песне, что мы на хоре пели недавно! Как же там было? — сказав это, Конал стал напевать мотив.
— Сейчас вспомню… там что-то про шаги и ноги было, — ответил Мартин, подпевая Коналу, произнося вместо слов «ла-ла-ла».
— Step it out Mary, my fine daughter, step it out Mary if you can[2], — подсказала им Берна. Эта песня ей хорошо запомнилась — ещё бы! В ней отец пытался выдать свою дочь Мэри насильно за какого-то молодчика на белом коне и призывал её станцевать для него и «показать ножки», а она была влюблена в бедного солдата, с которым и утопилась в реке под конец песни. Профессор Дервент дала им эту балладу, чтобы хор тренировался петь по партиям — фразы отца там чередовались с фразами дочери, а также вкраплялись слова молодчика на коне и «рассказчика». Про себя Берна перекрутила слова припева на «растопчи, Мэри, бякоклешня, растопчи, Мэри, до крови», а молодчик шёл в результате топиться вместе с отцом девицы и конём. Нет, коня, пожалуй, оставим в живых. На нём Мэри с солдатом поскачут в закат.
— Точно! Спасибо, Берна, — сказал Мартин и тут же запел припев песни:
Step it out, Mary, my fine daughter
Step it out, Mary, if you can
Step it out, Mary, my fine daughter
Show your legs to the countryman
Конал стал отбивать ногами ритм, демонстрируя всем, какой именно шаг отец требовал от Мэри со словами «step it out» (у нас в Коннемаре это так танцуют!) а затем подхватил с Мартином куплет. Берна подсказывала им, когда они забывали слова, а потом не выдержала и вступила сама, когда пришёл черёд Мэри высказываться по поводу бякоклешней. Войдя во вкус, Берна стала перекручивать слова на свой лад и поменяла песне концовку. Все, кто был рядом, захлопали им, когда они закончили петь, а Мэгги одобрительно ухнула. Берна заметила, как улыбается Мартин, повторяя про себя тихо новый вариант песни.
Слова песни продолжали звучать у Берны в голове, когда она возвращались в замок. Step it out, Step it out, Step it out — ритм набирал хрустальные обороты, впитывая в себя голоса, слова и пение птиц из Рощи Фей. Вскоре Берна уже не могла просто идти: она сорвалась и побежала вниз по лестнице в подземелье, отбивая ногами ритм и перескакивая через две ступеньки за раз. Она залетела в гостиную Слизерина, пробежала её, игнорируя удивлённые взгляды тех, кто там сидел, и ворвалась в спальню. Никого! Отлично.
Берна достала шар, сгорая от нетерпения, и сказала «Сенсибилитас», сосредоточившись на чувстве ритма. Во всём происходящем вокруг есть свой ритм. Сейчас ей нужно вытянуть из этого общего клубка один-единственный — связанный с Теневым Граалем. Шар откликнулся с особым рвением — словно только этого и ждал. Видения в нём завертелись, заиграли красками и застучали ритмами. Берна увидала в шаре себя же, стоящую на спиральной лестнице, а затем спираль стала свиваться в пружину и на каждом витке были люди, ритм действий которых становился Берне понятным. События, наконец, укладывались в одну историю. Раскручиваясь и сияя, шар поднялся в воздух и наполнился на мгновение зловещим рубиновым пламенем. Когда же он потух и медленно опустился к Берне в дрожащие руки, она уже точно знала, что такое Теневой Грааль и что за опасность угрожает бывшему ученику Гертруды Госхок.