— До чего всё вкусно выглядит! — сказала она, наливая мёд на лепёшку. — Ой, разлила! Ну, ничего, мы же не в замке. Тут можно! Даже сэр Ричард не стал бы спорить с этим. Кстати, как же я забыла!
И она сняла трансфигурацию: фигурка волка начала расти, и Шерли ахнула, когда у сосны возник парадный портрет её покойного хозяина.
— Жаль, что не могу предложить тебе угощение, Ричард, — воскликнула Гертруда. — Но ты ведь не против, если я поделюсь с Шерли? Держи!
Шерли не стала ловить брошенное ей яблоко, и оно укатилось в траву.
— Может, хватит уже? — произнёс Ричард. — Что ты задумала? Я отлично знаю этот блеск в глазах.
— Может, я просто хотела вспомнить прекрасный день, Ричард? Тот день, когда я не сомневалась, что люблю тебя? Ты помнишь, как ты капнул мёдом на мою лепёшку, и он стёк мне на руку, а ты…
— Я помню.
— А помнишь те дни, когда ты заставил меня сомневаться? Помнишь, как вырывал перо у меня из рук и не давал писать? Как не выпускал из замка? Помнишь, как заставил меня бояться тебя? Как убил световым мечом моего патронуса, которого я хотела отправить Кристине? Как, несмотря на мои мольбы, превращался в волка, когда…
— Я помню.
— Для портрета ты слишком много помнишь. Впрочем, Шерли ведь добыла яйцо выпрыгунчика в тот день, когда господин Уолш писал свой шедевр, не так ли? Художник домешал его в краски — и хорошая память портрету была обеспечена. Вы тогда провели вместе целый день за закрытыми дверями. И я не помню, чтобы художник вечером попрощался со мной, а на следующий день ты сообщил мне, что он уже отбыл. Скажи мне, Ричард, ты убил его, чтобы создать хоркрукс?
Шерли издала гневный визг и подняла руки, но Гертруда наложила на неё Петрификус Тоталус.
— Шерли, я знаю, что ты любила сэра Ричарда. Я прекрасно тебя понимаю. Но не на всё можно пойти ради любви. Не на всё. Преступления остаются преступлениями, даже если совершаешь их, чтобы обеспечить бессмертие тому, кто тебе дорог.
— Я не убивал Уолша, — сказал вдруг портрет Ричарда. — Да, я собирался это сделать, но не смог. Я не был таким чудовищем, как ты считала, даже когда ты будила его во мне своими выходками.
— А тёмная магия портрета? — спросила Гертруда, пропуская мимо ушей его слова про «выходки». Неужели всё-таки не хоркрукс, шевельнулась внутри мысль: одновременно обнадеживающая и болезненная.
— Я сказал, что не убивал Уолша, — повторил Ричард. — Но я не сказал, что совсем никого не убивал.
— Кто же тогда?
— Подумай. Ты же так гордишься своим умом и ставишь его превыше всего. Неудивительно, что ты доводила меня своим высокомерием до крайностей…
Не слушая его тираду, Гертруда стала думать — кто же тогда? Шерли тяжело дышала под чарами, замок нависал над озером — казалось, он стал ещё больше — а летний полдень выдавался жарким, как печь на кухне, где она когда-то сидела и ела рыбный пирог, поданный сердобольным Уиспи. Старый Уиспи, чья голова украшала нынче зловещую галерею замка. Уиспи — когда именно ему отрубили голову? Уиспи…
— Ты использовал для создания хоркрукса Уиспи, Ричард?
— Что такое жизнь домовика? — ответил ей портрет. — Ему стоит гордиться, что может служить хозяину после смерти.
— Уиспи был добрым и милым эльфом, Ричард. Он жил бы и до сих пор, прислуживая в замке и угощая исподтишка тех, кто посмел опоздать на завтрак.
— Ты говоришь о том сброде, который ты допустила в родовое гнездо Гринграссов? Уиспи должен быть счастлив, что не видит этого.
Гертруда закрыла глаза, чтобы разобраться с гневом, который снова прорвался сквозь все стены. Я любила этого человека, говорила она себе. Он не был воплощением абсолютного зла. Он просто не смог справиться с волком в себе. Она успокоилась и сосредоточилась. Зореслава сказала, что уничтожила хоркрукс Костеуса при помощи некоего священного меча, сложное славянское название которого она не запомнила. В Хогвартсе ходили легенды о таинственном мече Гриффиндора, спрятанном в замке, но Гертруде не довелось ещё проверить истинность этих слухов. Пламя дракона и яд василиска, исходя из написанного в «Тайнах темнейших чар», также убивают хоркрукс, разрушая при этом полностью и сам объект. Так же действует и заклинание Инферналус. Уточнённое на зло пламя, как назвал его Седрик. Уточнённое пламя… Я любила этого человека. Гертруда навела на портрет обе палочки. Шерли закричала, а Ричард снова обернулся оскаленным волком, готовым к прыжку.
— Игнис Мирабилис!
Малиновое пламя с фиолетовыми отблесками вырвалось из её палочек и охватило портрет. Как только волшебный огонь его коснулся, пламя поменяло цвет на синий. Сначала сапфирная волна омыла раму, а затем перекинулась на изображение. Облик волка растянулся, затем поменялся на человеческий и тут же снова на волка, завертевшегося вокруг своей оси. После ещё нескольких метаморфоз он преобразился в Ричарда, который заискрился, словно его облили двойной дозой зелья мерцания. Синее пламя взлетело вверх по стволу сосны и вспыхнуло гигантской свечкой, рассыпавшись в небе малиновыми искрами. Невредимый портрет стоял, прислонившись к почерневшему стволу сосны, и человек на нём медленно поднялся на ноги и хмуро посмотрел на Гертруду.
— Специалис Ревелио!
Самый обычный магический портрет. Гертруда сняла чары с Шерли, которая, тем не менее, продолжила стоять неподвижно, глядя на своего покойного хозяина.
— Шерли, ты бы съела что-нибудь, а? Но если ты не голодна, возвращайся в замок. И можешь забрать туда портрет и вернуть его на законное место. Никто не справится с этой задачей лучше тебя.
— Он был так сладок, — сказал вдруг Ричард усталым голосом. — Тот мёд на твоих пальцах. И я согласен с тобой: тот августовский день был божественно прекрасен.
— Да, Ричард, — ответила Гертруда, ощущая ком в горле. — Именно его я и буду вспоминать, если в моих мыслях снова появишься ты. А сейчас — прощай.
*
После ужина Гертруда вышла из замка и направилась к хижине Макфасти, глядя на всё ещё светлое небо. День казался бесконечным. Из-за своего пикника с портретом Ричарда она пропустила обед и разговор с Меалланом отложила до ужина. Однако на ужине не было самого Меаллана, так что сейчас стоило что-то предпринять по этому поводу. Но она медлила. Сегодня весь день полосы нетерпения и бешеной энергии чередовались у Гертруды с моментами, когда она могла только смотреть на небо и медлить. Она вспомнила, как кружась перед зеркалом в своей спальне и любуясь мерцанием мантии, она увидала перед собой серебристого единорога. Кристина звала её в Комнату по Требованию — взглянуть на новый грааль. Она медлила, пока шла к Комнате, не спешила мысленно взывать к ней, замирая в знакомом коридоре на седьмом этаже, и, наконец, когда дверь распахнулась перед ней, и она ступила туда, где было светло, как в заснеженном лесу — и как это Комнате удаётся без окон? — она медлила, прежде чем взглянуть на новую хрустальную чашу…
— Чашу? — с улыбкой сказала тогда Кристина. — Ты ожидала увидеть чашу?
— Признаться, да, — отвечала Гертруда, глядя по все глаза на то, что стояло перед ней. — Что это?
— То, что вырастил круг невинных сердец. Видимо, Тэгвен восприняла слово «вырастить» буквально.
— А этот шар — это то, что думаю?
— Скорее всего. Один из наших юных творцов, Гордон Прюэтт, назвал его «Мировым Яблоком».
— У мальчика талант давать имена. Это нужно запомнить.
Если ты хочешь, чтобы вечерний ритуал состоялся, нужно найти Меаллана уже сейчас, напомнил ей Профессор. Гертруда с трудом оторвалась от мыслей о граале-который-оказался-не-чашей и о голосе Кристины, рассказывающей ей о ритуале. Надо будет ещё раз побыть с ним — уже наедине — чтобы нырнуть в шелест крыльев и песню ветра, которые хрустальное дерево, поддерживающее Мировое Яблоко, прятало в своих листьях. И тогда уже дать волю эмоциям и оплакать всё несбывшееся, окончательно простившись с ним. Она могла это сделать и при Кристине, но сегодня — не тот день. Не день слёз. Она сделает это завтра — до того, как Кристина отправится с граалем во Францию, чтобы передать его Улиссу Буассару. Пусть ей даже придётся пропустить для этого финальный матч по квиддичу. Ты тянешь время, напомнил ей Профессор.