— Ну, поехали, — сказала Берна и всмотрелась в шар. В нём отразились её глаза, похожие в таком ракурсе на огромные глаза рыб и русалов, частенько подплывавших к окну гостиной Слизерина и с любопытством заглядывающих внутрь. Берна немного поигралась, глядя, как её и без того пухлые губы расплываются на полшара или ноздри становятся похожими на дупла в дереве, а потом собралась и настроилась, пытаясь проникнуть взглядом внутрь шара и вложить каплю магической силы.
Шар сразу отреагировал на её взгляд: внутри его закружились размытые образы, перетекающие один в другой. При этом даже поддержание этого контакта тянуло из фамильной Берниной супницы немалое количество витальности.
— Какой же ты прожорливый, — воскликнула Берна и перешла к делу. — Что самое простое? Ну, пусть будет родительский дом.
Видения в шаре преобразились в знакомые очертания массивного донжона родового замка Макмилланов. Берна спросила, чем занят её отец, и донжон распался на сотни крошечных кирпичиков, а потом снова собрался в целостную картинку: отец Берны, Теодорик Макмиллан, с его суровым взглядом из-под нависших бровей что-то говорил выстроенным в ряд эльфам-домовикам. Берна наблюдала такую картину не раз перед важными событиями — празднествами или визитами тётки. Может, это и есть картина из прошлого? Чувствуя, что силы подходят к концу, она спросила про мать, и тут же увидала её в постели, читающей что-то при свете свечей. Что она читает, подумала Берна, и ракурс изменился — теперь она смотрела на свиток с точки зрения своей мамы, видя её руки со знакомыми кольцами и… собственное письмо, отправленное домой со школьной совой вчера утром. «…хотя в целом, конечно, дорогая матушка, всё у меня в порядке, не подумай, что я жалуюсь…» успела прочесть Берна до того, как видения в шаре резко исчезли, а она сама ощутила полную опустошённость. Надо сварить себе зелье для пополнения сил, подумала она, убирая шар и чуть не выронив его из ослабевших рук. День таки был долгим и холодным — ну разве я не великая провидица, думала она, натягивая ночную сорочку и быстро забираясь под одеяло. А в бане попотеть было бы даже неплохо, мелькнула последняя мысль, и Берна провалилась в глубокий, как океаны неизведанного, и беспокойный, как бег по спиральной лестнице, сон.
[1] «Про Пирама и Фисбу» (лат.)
[2] «Всегда, злая стена, ты влюблённых разделяешь» (лат.)
========== Глава двенадцатая ==========
Из завещания Игнатии Уилдсмит (написано незадолго до её смерти, в 1340 году)
А детям моим, Орландо и Оливии, завещаю я труды мои, в коих среди всего прочего зашифрован рецепт создания порошка Флу, мною изобретённого. Не нажила я богатства, учёными исследованиями занимаясь, но возлагаю надежду на потомков моих: пускай порошок сей изготовляют и продают, а секрет создания — хранят в тайне, дабы потом передать его наследникам своим, по моему примеру.
Седрик де Сен-Клер, 24 ноября 1347 года
Седрик проснулся, когда часы на башне хогсмидской ратуши пробили десять. Слишком поздно, чтобы мысленно пожелать Гертруде доброго утра, вздохнул он: она уже на занятиях. Лежа в постели и ощущая утренние приливы жизненной силы, он подумал о предстоящем ему библиотечном дне, а потом его мысли перескочили на позавчерашнее занятие с наставницей. Нынче ей уже редко удавалось наложить на него Инкарцерус, а успехи с уточнениями Инцендио впечатляли даже его самого. Его вторая палочка, которую он завел в Китае просто потому, что захотелось попробовать работать с сердечной жилой китайского огнешара, оказалась очень кстати. Вовсе не потому, что почти все в Хогвартсе колдовали уже двумя, сказал он себе. Дело в другом: распределять витальность между двумя палочками при работе с Инцендио получалось гармонично, и опасность вложить слишком много энергии в заклинание сокращалась. Он привычно взял свою кленовую палочку с сердечной жилой венгерского рогохвоста в правую руку, а кедровую с огнешаром — в левую и безмолвно вызвал две огненные бабочки. За дверью кто-то ахнул. Седрик зафинитил бабочек и крикнул:
— Опять ты подглядываешь в замочную скважину, Прыткая Полли!
— И ничего я не подглядываю — я просто подошла позвать вас на завтрак!
— Ну, так и зови, а не зависай за дверью, как грюмошмель над крапивой.
— Вот я и зову.
— Полли, где ты там? А ну-ка ставь котелок, — раздался голос Сьюзан Фергюссон снизу, и Седрик услышал удаляющиеся звуки шагов. Что ж, придётся вставать и одеваться, пока Полли не явилась снова. И замочную скважину давно пора зачаровать.
После завтрака Седрик отправился в лавку Хэмиша О’Брайана, чтобы купить укрепляющее зелье — занятия с Гертрудой становились всё насыщеннее, и порой после них Седрик еле держался на ногах. Можно, конечно, было отправиться в Гринграсский замок и там сварить себе адресное, но от одной мысли о палатах зельеваренья его воротило. В лавке О’Брайана околачивался его сосед — Фердинанд Тибо, маг-винодел, который, завидев Седрика, тут же перешёл на французский и стал нахваливать свои вина.
— Ишь, завёлся, — проворчал Хэмиш, — не видишь, сударь за зельями пожаловали? Сначала магия, потом попойки.
— Одно другого не исключает, любезный сосед, — отвечал ему мсье Тибо. — Напротив, при правильно подобранном сочетании…
Седрик расплатился за зелье и оставил их спорить о таинствах вино-магических конфигураций. Теперь ему пора было отправляться в замок Роулов в графстве Дарем, в фамильной библиотеке которых ему позволили поработать, но он решил пройтись сначала к берегу озера и потому свернул с Главной в боковую улочку налево.
Ночь Самайна всплыла в его памяти — набитая людьми хижина Айдана Макфасти, Гертруда в неожиданно нарядной мантии, подсвеченные Лумосом волшебные птицы в ночном небе, бургундское вино и, как дракон среди ясного неба, зазвучавший в его голове голос наставницы. Не вернуться ли обратно и не расспросить господина Тибо про сорт и выдержку, усмехнулся про себя Седрик. И хорошо, что я не начал громко думать о том, что изысканная причёска ей идёт меньше, чем растрёпанный узел волос с торчащей из него палочкой. Впрочем, за почти месяц ментальной связи, Седрик уже полностью привык к ней и понял, как она работает — как и в реальном разговоре при помощи слов, передавать можно то, что хочешь сказать. Конечно, можно было что-то мысленно «сболтнуть», но ведь так и в простых разговорах случается. В тайники при помощи ментальной связи действительно было не забраться, хотя, несмотря на это, Мудрец всё равно настаивал, чтобы Певцу затыкали рот во время мысленных разговоров с Гертрудой.
— Как же мне надоели все ваши Инкарцерусы и кляпы! — стенал Певец, пользуясь вовсю тем, что сейчас ему дают говорить.
— Ничего, ничего, мы эту проблему скоро решим кардинально, — отвечал Мудрец, предаваясь медитации.
— Да, давно пора уже! Мы наложим Инкарцерус на Гертруду, и я буду петь ей баллады о любви до тех пор, пока её сердце…
— …не остановится от скуки, — хмыкнул Храбрец.
— Она откликнется, я это знаю! — вопил Певец.
— И отклик её будет звучать примерно так: «Седрик, ты всё перепутал. Мы сегодня собирались работать над магическим пламенем, а не любовным».
— Вы оба слишком много думаете о ней, — осадил их Мудрец. — Говорю же: это надо решить по сути. Я предлагаю отворотное зелье.
Храбрец и Певец вмиг замолкли. Потом вихрь бабочек вырвался из-за пояса Певца, и каждая из них увеличилась до размера феникса. Казалось, весь внутренний ландшафт скрылся в урагане, поднимаемом их гневным порханием.