— Не скажу, — прошептала она в ответ. — И ты меня звал только сюда. Так что не мешай наслаждаться.
— Так вот, мы уже чуть ли роли не распределили и всё такое, но тут выясняется, что Слизерину, видите ли, история показалось безвкусной. И для постановки она, дескать, совершенно непригодна. И вообще, понимаете ли, написана древнеримским магглом.
— Вот, с этого бы и начали, — тихо проговорил Седрик.
— А мы ж её не просто так ставить хотим — мы туда столько магии напихаем, что древним римлянам и не снилось! — продолжал Адриан. — Лев — это анимаг, конечно: коварный колдун, который решил разлучить Пирама и Фисбу, а стена между двумя поместьями — это родители специально намутили, чтобы дети тренировались в чарах и находили разные способы общаться, несмотря на эту стену.
— Кажется, эта история превращается в комедию, — отметил Меаллан.
— Ну, так само собой! Не рыдать же на Рождество. И в конце герои только инсценируют собственную смерть, чтобы вывести на чистую воду того злобного анимага!
— И собирают конфигурацию из Стены, Меча и Фисбиной окровавленной шали, — добавил Конал.
— Что? — вскричала Гертруда и начала хохотать, в чём её поддержали Меаллан и Седрик.
— А мне кажется, слизеринцы правы, — серьёзно сказала Филлида Спор. — В вашей истории ни логики, ни морали. Почему бы вам не взять что-то проверенное временем?
— Что же — сказку про Фонтан Фортуны, которую ставят из года в год? — хмуро спросил Адриан.
— Мерлин всемогущий, её до сих пор ставят? — поразился Седрик. — В мои годы в Хогвартсе её разыгрывали на Рождество постоянно: я сам играл сэра Неудачника дважды, и даже один раз Амату.
— Ставят и её, и повесть о Трёх Братьях, — подтвердила профессор Спор. — И я не вижу, почему бы не представить её ещё раз. Всё равно каждый раз выходит по-разному.
— Когда Фонтан Фортуны затопил весь Главный зал три года назад, было здорово, — подтвердили сёстры Уизли.
Тем временем они подошли к окраине Папоротникого леса. По небу летели быстрые тучи, и луна то появлялась, то скрывалась за очередным воздушным занавесом. Лунных тельцов не было видно — оставалось только ждать.
— Холодно же как! — произнесла Кэтрин Уайтхил из Хаффлпаффа, стуча зубами.
— Этому горю легко помочь, — сказал Меаллан. — Уж наши шестиклассники постарались — наварили согревающегося зелья. Конал, твоё персональное не забыл взять?
— Да я уж и выпил его! Мне тепло, как в котле с любовным зельем!
— Филлида, вот это для вас — его сварила Берна Макмиллан.
— Спасибо, Меаллан. А она мне рассказывала про ваш урок, кстати. Так вас хвалила.
От гриффиндорцев послышались многозначительные «уууу» и «аааа» и «сама Берна Макмиллан вас хвалила» от Конала. Проигнорировав их, Меаллан продолжил раздавать всем зелья. Многие сразу же откупоривали склянки и делали большие глотки.
— А для тебя я приберёг зелье Этьена, — сказал он, когда очередь дошла до Гертруды. — У него была самая афористичная формула.
— Да? Какая же?
— Кого шутками согревают, те сутками не остывают.
— Отлично. Но что-то мне пока совсем не холодно. Впрочем, давай, — Гертруда взяла у Меаллана склянку и обернулась к Седрику. — Может, ты выпьешь? Как ты после перемещения?
— Благодарю, но мне не нужно. Я уже пришёл в себя, и мне не холодно. А если что — буду шутками согреваться.
Гертруда не видела выражения его лица в темноте — луна вновь скрылась за тучей, но ей показалось, что он был чем-то огорчён. Всплески его эмоций она ощущала постоянно, но интерпретировать их даже не пыталась. Сейчас же она решила спросить напрямую:
— Что-то случилось? — отправила она мысленный вопрос Седрику.
— Со мной всё в порядке, не обращайте внимания, — прозвучал ответ. Луна снова залила всё светом, и Гертруда увидала, как ветер занёс прядь волос Седрика ему в лицо. Её рука непроизвольно протянулась, чтобы убрать её, но она быстро себя остановила. Ей вспомнилось вдруг, как он смотрел на чей-то миниатюрный портрет в библиотеке Гринграсского замка. Наверняка у него есть возлюбленная, подумалось ей. Возможно, кто-то из его родного города — и он виделся с ней сегодня, когда был у родителей. А теперь грустит. Оставлю-ка его в покое, решила она. А то лезу в чужую душу без приглашения. Тут тень грусти упала и на её собственный внутренний ландшафт, но она тут же вспомнила свой сон, и патронус чуть не сорвался с её палочки. Ночь была прекрасна, как и жизнь в целом — незачем поддаваться чарам чужой меланхолии.
— Расскажите нам, Меаллан, какую-нибудь ирландскую историю, — завела разговор Филлида. — Пока мы всё равно бездействуем. Вдруг найдётся что-то, что наши студенты смогут поставить на Рождество?
— Ну что вы, дорогая Филлида, ни в коем случае! Ирландские легенды совершенно безумны и напрочь лишены как логики, так и морали! Гриффиндорская версия истории Пирама и Фисбы по сравнению с ними покажется удивительно мудрой и последовательной.
И тут же все хором стали просить его рассказать безумную ирландскую историю. Меаллан сначала отнекивался, но когда Гертруда сказала ему строго «не ломайся!», он завёл рассказ.
— Как говорят у нас в Ирландии, есть три радости, за которыми всегда идёт тоска: радость влюблённого, радость вора и радость рассказчика историй. Так что извините, ежели я не сильно спешил кормить вас легендами. Но вы захотели этого сами. Так слушайте же. Жил когда-то в Ирландии некто Диармайд, который входил в круг фениев — воинов-соратников Финна Мак Кула. Жили они привольно в лесах и охотились, и, ежели король звал, шли воевать. Однажды ночевали они в лесу после битвы — ночь была холодная, а они — уставшими. И вдруг забрела в их лагерь ужасного вида женщина, одетая в грязные лохмотья. К каждому воину подходила она и просилась согреться под его одеялом, но все гнали её прочь. И только юный Диармайд сжалился над ней и пустил к себе под одеяло. Она поведала ему, что семь лет скиталась в одиночестве по свету, и он в ответ сказал, что она может спокойно почивать под его одеялом до утра — он не даст её в обиду. Под утро же она превратилась в невиданную красавицу. За его доброту она создала ему прекрасный дом на берегу моря.
— И они жили там долго и счастливо? — иронично спросил Бенедикт, на которого тут же зашикали хаффлпаффцы.
— Относительно счастливо, но совсем недолго, — продолжал Меаллан. — Она согласились жить с ним при одном условии — что он никогда не будет упоминать, как уродлива она была при их первой встрече. Но вскоре он стал отлучаться на охоту, а завистливые друзья заходили, пока его не было, и просили в подарок щенков его любимой гончей. Не могла она отказать друзьям Диармайда, а он всегда сердился, когда возвращался и не досчитывался щенков. И вот, когда она раздала их всех, он накинулся на неё с упреками: мол, он к ней со всей душою, когда она была уродиной, а она ему отплатила чёрной неблагодарностью. И, как и следовало ожидать, и дом исчез, и она вместе с ним.
— И любимая гончая подохла, — добавил Конал со вздохом. — В ирландских сагах оно всегда так.
— Само собой, подохла, — ответил Меаллан и продолжал. — И понял Диармайд, что он был немного неправ, и отправился на поиски своей прекрасной подруги. На корабле поплыл он через море в Иной мир, ибо где же ей быть, как не там? На чудесном острове, покрытом серебряными деревьями, он нашёл в густой траве три капли крови и бережно подобрал их. Король этого острова, как выяснилось, пребывал нынче в печали — его дочь вернулась после семи лет скитаний, но была смертельно больна. О, это моя леди, подумал Диармайд и отправился к ней. И воистину это была она — капли крови падали из её разбитого сердца каждый раз, когда она вспоминала Диармайда. А спасти её могла только Чаша Исцеления, которую стерёг Жадный Король с Дивной Равнины. И его многочисленная армия.
— И Диармайд добыл Чашу, героически разгромив всю эту армию? — спросили сёстры Уизли.
— Спасибо, что помогли мне сократить историю в два раза — я и сам от неё уже устал. Он именно так и сделал, а некий Красный мудрец, который ему помогал при этом, поведал, как исцелить возлюбленную при помощи Чаши. И предупредил, что по мере того, как она будет идти на поправку, его любовь к ней будет уменьшаться. Так оно и случилось: Диармайд исцелил дочь короля, но лишился любви. Тогда он распрощался с ней и вернулся к своим друзьям-фениям.