— Готов? На счёт три.
Полчаса спустя, в благословенном тепле больничного крыла, где Седрик лежал на койке с уже исцелённой ногой, а доктор Лохрин наливал ему в чашу какую-то резко пахнущую настойку, Гертруда сидела рядом на табурете и с улыбкой слушала болтовню Меаллана О’Донована. Какой же он вездесущий, этот профессор зельеваренья, с досадой думал Седрик. Твоё романтичное уединение с Гертрудой, а также импом и пеплозмеем на сегодня закончилось — смирись с этим, злорадствовал Мудрец. Скоро, совсем скоро.
— Что ж, раз ученика после занятия с наставницей доставляют в больничное крыло, значит, оно прошло успешно, — говорил Меаллан. — Как там в песне поётся, а, Седрик? «Если те профессора, что студентов учат, горемыку-школяра насмерть не замучат…»
— У нас сегодня просто день песен вагантов, — рассмеялась Гетруда. — А занятие прошло таки успешно. Ещё бы! Кроме всего прочего, мы раздобыли пять яиц пеплозмея, Меаллан. Вот, кстати, сразу забери их в кабинет зельеваренья.
— Пять в одной кладке? Повезло! Ах, сколько же любовных зелий можно теперь сварить. Может, тебе одно оставить, а Седрик? Пять яиц пеплозмеек, пять сердец чародеек, — пропел Меаллан, заставив Седрика поморщиться. — Что, не та нота?
— Ну что вы, профессор О’Донован, вы прекрасно поёте.
— Комплименты прибереги для дам на балу. Они пригодятся, когда те начнут наступать в танцах на больную ногу.
— Нога у него уже здоровая, — строго сказал доктор Лохрин, — хотя недельку без танцев всё же лучше обойтись.
Седрик издал радостный возглас, а Гертруда закатила глаза и сказала:
— К чему такие меры, доктор? Кость ведь срослась благополучно? Так отчего ему не танцевать? До бала осталось не так уж много танцклассов.
— Ну, пусть пляшет, если сильно приспичит, — ворчливо ответил доктор. — А вот сейчас пациенту не помешало бы отдохнуть и восстановить силы. Извольте закончить ваши беседы и покинуть больничное крыло.
— Конечно, конечно, почтеннейший доктор, — ответил Меаллан. — Пациент весь ваш, а мы уже уходим.
— Спокойной ночи, Седрик, — сказала Гертруда, глядя на него с озорством Руди в глазах. — Надеюсь, завтра ты уже забудешь об этом приключении.
— Не забуду — и внукам буду рассказывать, — ответил Седрик, лихорадочно придумывая, что бы ещё сказать, чтобы задержать её. Но шутки у него иссякли, да и спать действительно хотелось.
Меаллан и Гертруда ушли, а доктор Лохрин заставил его выпить горькую настойку и со строгим «а теперь спите, молодой человек» удалился, загасив свечи. Перебирая в памяти миг за мигом сегодняшние приключения и игнорируя «ничего, ничего, уже скоро. Вот прямо во время бала и сварим это зелье под шумок — как раз полнолуние будет» от Мудреца, Седрик через какое-то время начал засыпать, но тут в его голове зазвучал заветный голос: «Седрик, а хочешь уточнённый Сомниум?» «Конечно», ответил он. От неё — всё что угодно. Хоть уточнённый Ступефай.
Гертруда неслышно проникла обратно в больничное крыло и в темноте подошла к койке Седрика. А вдруг она сейчас наклонится и поцелует меня, думал он. Но она ничего такого не сделала, а лишь сказала:
— Есть какие-то особые пожелания?
Есть, есть, вы себе не представляете, сколько их и какие они все особые, простонал внутри него Певец.
— Нет, Гертруда, на ваше усмотрение.
— Тогда ты сам нарвался. Но, по моему опыту, накладывающий чары может только задать общую тему, а развивать её уже будет твой спящий разум. Так что если что, я не виновата.
— Я и мой почти-уже-спящий разум в предвкушении.
— Тогда сладких снов! Сомниум!
Седрик стоял в покрытом снегом Круге Камней в синеватых сумерках. Постепенно начало светлеть: на западе заалело небо, и солнце выкатилось из-за горизонта, поплыв через юг к востоку. Снег поднимался с земли и устремлялся вверх к тучам, и птицы пролетали мимо хвостом вперёд. Седрик стоял в эпицентре времени, пустившегося вспять — эта скачка всё набирала скорость. Сухие листья поднимались с земли, наполнялись красками и улетали к деревьям, дожди и снегопады забирались обратно в породившие их тучи, а солнце снова и снова всходило на западе и садилось на востоке, деля отрезки на веретене времени с постоянно меняющейся луной. Осень свернулась в клубок и укатилась в пахнущий вереском август, который за считанные минуты пророс в богатый на грозы июль и обернулся пышным июнем. Май накатился на мир с его томящими душу ароматами и сочной зеленью весенней травы. Смена картин вокруг Седрика снова стала замедляться, солнце торжественно село на востоке и над Кругом Камней поднялась полная луна в ореоле царственного света. Время замерло, словно затаив дыхание. Седрик вышел из Круга, остановившись снаружи у того Камня, где они недавно стояли с Гертрудой, карауля пеплозмея. Сейчас он тоже чего-то ждал — и тёплая майская ночь кутала его в плащ-невидимку, веля набраться терпения.
Вдруг вокруг Круга начали появляться люди — много силуэтов, движения, шёпота. В центр Круга ступила женщина — Гертруда — гудение голосов смолкло, и она громко объявила, что Ритуал начался. По доброй воле всех собравшихся и ради общих целей… долетали слова до Седрика. Пять групп людей ступило в Круг, каждая из которых левитировала какой-то предмет. Седрик различил свернувшийся в воздухе в круг зелёный пояс, маленький, пылающий алым камень, который ему уже доводилось видеть в руках Зореславы, огромный камень, похожий на валун, покрытый рунами кубок, из которого вырывался огонь, и полная струящегося света хрустальная чаша. Среди собравшихся мелькали знакомые ему лица — Зореслава была тут, и рядом ней — Перенель. Вот и Айдан и Кристина, Тормод и Захария. Также было много студентов, из которых он узнал только сестёр Уизли, Конала, стоявшего рядом с Тормодом у Скунского камня, и Этьена де Шатофора — его невозможно было не узнать из-за его магически удлинённой шевелюры, в которую были вплетены цветы и ленты.
«Нексус Ментиум» произнесла Гертруда, и из её палочки вырвался огненный узор, который протянул завитки ко всем стоящим в Кругу. Кто-то сказал «Репелло», и проходы между Камнями перекрыл золотистый барьер. Седрик, оставшийся снаружи, не видел уже происходящего, но тут к нему протянулся лепесток цветущего в воздухе огненного узора. Магическая сеть мыслей нашла и его разум.
Каждый, кто вкладывал цель в Конфигурацию, посылал другим образ через Нексус Ментиум. Свобода и процветание для Шотландии, долгие годы мира и благоденствия для магов и магглов — это пожелание влилось в Сеть с трепетом шотландского флага на ветру и пением Скунского камня. Победа над чумой прозвучала песенной формулой для зелья, в которой живой скелет распадался на груду костей. Седрик ощущал и телом, и разумом, как сплетаются мысли и магические потоки, рождая нечто новое — поднимающееся над Кругом Камней ввысь и растущее, готовое принять в свои объятья весь край. А то и весь остров, думал Седрик. Этьен вложил в Конфигурацию желание «зажечь в магглах огонь магии», и видение пустого внутреннего сосуда, в который льётся пенистый эликсир, пролетело по жилам огненного узора. Найти средство от каждой хвори — звучит очередное пожелание, и порождает образ котла, в котором закипает зелье морковного цвета, пахнущее разогретой на солнце хвоей. Больше любви в мире — это желание пронеслось, как биение гигантского сердца мира, а огненный узор натянулся пуповиной, связующей мать и дитя, и прозвенел криком влюблённых, что сплелись в экстазе. Познать тайны времени — и на секунду череда бесконечных вчера и завтра сложились в коридор зеркальных отражений друг друга, а затем свернулась циферблатом. И, наконец, прозвучало то, чего он ждал: научиться справляться с глупостью — и Гертруда запустила в Нексус образ, который Седрик прозвал про себя «озорным озарением»: чернильная клякса на пустом листе, которая трансформируется в быстро крутящееся колесо, от созерцания которого приходят в движение и собственные мысли.
Словно прикосновение невидимой руки к щеке — что это было? Тепло, нежность и настойчивость одновременно. Чернильное колесо раскрутилось перед глазами Седрика, и он ощутил биение огненного узора, прикасающегося к его разуму — взгляд, вопрос, толчок… Пусть люди научатся освобождаться от того, что спутывает их и не даёт двигаться дальше, вложил Седрик мысль в Нексус Ментиум и почувствовал отклик всех, кто был вплетён в эти чары. Образ стальных оков, что превращаются в лёд и тают под лучами весеннего солнца, насытил огненный узор — Скунский камень пропел высоко и протяжно, Философский камень отразил в себе падающую с неба звезду, Зелёный пояс свернулся знаком бесконечности, Кубок огня послал сноп искр в небеса, а Чаша Грааля наполнилась до краёв светом луны. Затем огненный узор погас, и все видения исчезли вместе с ним.