— Господин де Сен-Клер, вы же вроде бы собирались читать труды в библиотеке, а не прогуливаться по лесам, — подала голос Аполлина Нотт, и Седрик мысленно поёжился от кокетства, снова просочившегося в её манеры.
— Да, господин де Сен-Клер, — повернулась к нему Гертруда, с многозначительным взглядом. — Объясните нам, наконец, что случилось.
Седрик ощутил, как вспыхнули его щёки. Но деваться было некуда.
— Я… прошу прощения у всех. Я и представить себе не мог, что… В библиотеке было так душно, а труды трубадуров… то есть, я хотел сказать драконоведов, так заумны, что я просто хотел немного подышать воздухом… в саду.
— Воздухом в саду — то есть, в лесу, в Дербишире, на окраине Скалистого края, где водятся все три вида троллей, которые особенно агрессивны в этот сезон, — подытожил Айдан Макфасти. — В сырой и туманный день, когда лесные тролли лучше идут на запах жертвы и становятся более ловкими и, не побоюсь этого слова, сообразительными.
«Труды трубадуров», прозвучало у него в голове. «Я тебе потом устрою… труды трубадуров». Седрик повесил голову, изображая крайнее раскаяние — а что ему ещё оставалось?
— Коли человеку приспичило воздухом подышать, то он за этим воздухом хоть в пасть к дракону может полезть. Тоже мне невидаль, — сказала Зореслава. — Тролля я себе одного заберу, для учебных целей, а вот с остальными что делать будем?
— Понятно что. Отправим их поглубже в Скалистый Край да припугнём, чтобы близко к жилью не подходили более, — отозвался Тормод. — Насколько их мозгов хватит, чтобы запомнить. Может, пару месяцев и будут гулять подальше отседова.
— Вы ранены, господин де Сен-Клер? — с преувеличенной тревогой в голосе произнесла госпожа Нотт, глядя на кровоточащие царапины на руках Седрика. — Пойдёмте же поскорее в замок, мы вам поможем.
— Благодарю вас, но это всего лишь царапины, — попытался отделаться Седрик, но госпожа Нотт утащила его в замок, объясняя что-то на ходу супругу. «Да уж, пойди и отдохни немного, пока мы разберёмся тут с троллями», прозвучал в голове голос Гертруды. И добавил с усмешкой: «Трубадур».
*
В этот день Гертруда отменила их занятие, но, к радости Седрика, не изгнала его опять в Хогсмид. Поэтому вечером он устроился в своём излюбленном месте — на полу возле камина, держа в руках чашу с горячим отваром из огнетрава и глядя на свою наставницу. Она сидела за столом, заставленным горящими свечами, и писала что-то на пергаменте. Писала она уже давно — ему не терпелось подойти к ней и вытащить перо из рук, но он не смел. Как-то раз он уже прервал её таким образом, когда она работала над очередным трактатом, и поразился тому, как резко она застыла, меняясь в лице. Потом он понял, что задел болезненное воспоминание, застрявшее в ней занозой со времён её брака с Гринграссом. Седрику хотелось расспросить про то, что за призраки из прошлого тревожили её порой, но он боялся причинить боль. Вот бы направиться в Гринграсский замок и запустить Конфринго в надменный портрет сэра Ричарда! Возможно, в один прекрасный день он именно так и поступит.
Седрик отхлебнул из чаши и начал рассматривать зажившие царапины на руках. Какие-то из них оставят шрамы, подумал он. Зато теперь он столько нового знает про то, как работает Эмансипаре! И об этом ему тоже не терпелось поговорить с Гертрудой. Он снова взглянул на неё и увидел, с приливом жаркой радости, что она уже отложила перо и смотрит на него с улыбкой.
— Вообще, конечно же, стоило бы тебя высечь розгами, как мне посоветовала Зореслава, — произнесла она.
— Готов всё принять из рук госпожи души моей, — ответил Седрик, и тут Певец вцепился в эту фразу, как ветвяник в незадачливого мага, переделывая её и затягивая в балладу, которую сочинял с утра.
Седрик поднялся и подошёл к столу, скрывая, насколько мог, своё нетерпение. Но разве с ментальной связью такое скроешь? А рифмы тем временем тоже требовали его внимания, не менее настойчиво, чем желание обнять Гертруду.
— Но если госпожа сочтёт возможным, прежде чем высечь, одолжить мне перо, я буду признателен. И чистый лист, если можно.
Теперь был его черёд: он писал и писал, не давая рифмам сбежать и наклонившись над столом, опасно близко к свечам. Гертруда убрала упавшую на пергамент прядь волос и закинула ему за спину.
— Ты хоть что-нибудь прочёл про драконов, а? — спросила она, когда он закончил писать, покрыв весь лист кляксами и зачёркнутыми по многу раз фразами.
— Эээ, не успел. Зато я обнаружил, как ещё работает Эмансипаре! — наконец-то взялся он за желанную тему. — Оно действует не только, как противочары к Инкарцерусу!
Седрик принялся рассказывать, как он освобождался из плена грозной астролябии и кровожадных кустов. Гертруда провела пальцами по одной из его царапин, отчего он сбился с мысли и, перехватив её руку, поднёс к губам. Но тут в голову нагрянула новая мысль, и он замер.
— Возможно, и другие заклинания работают не только так, как нам известно? — сформулировал он, наконец, свой вопрос.
— Вполне возможно. Насколько я знаю, использование патронусов в качестве средства для передачи сообщений тем, кому ты доверяешь, было открыто совсем недавно. В начале нашего века.
— А сколько ещё вовсе не открытых заклинаний! — воскликнул Седрик. — И витают они где-то в магическом эмпирее, ожидая, пока кто-то не войдёт в изменённое ментальное состояние и не вытянет их оттуда.
— Ты так себе это представляешь? — с интересом спросила Гертруда, проводя рукой по его губам, а затем скользя ниже — по подбородку и шее.
— А как же ещё это может быть? — удивился Седрик, кровь у которого стучала в висках. — То есть, я не знаю, где именно они витают или хранятся, но достигнуть их можно явно в особом состоянии. Как это было с тобой и со мной.
— Насчёт особого состояния — спору нет, — ответила Гертруда, склонив голову набок и отрывая от Седрика руку. — Но почему ты считаешь, что они уже существуют в некоем готовом виде? Словно заданный заранее мир идей, с которого мы можем что-то «считать».
— Ну да, как-то так я это себе и представляю — все магические явления, чары и формулы уже существуют как часть мира, а нам остаётся лишь их открывать и использовать.
— Хотела спросить, не заглянул ли ты нынче случайно в труды Платона или Аристотеля, но вовремя вспомнила, что кое-кто, кроме трубадуров и прогулок на свежем воздухе, ничего не успел.
— Ну, высеки уж, только не издевайся больше, — воскликнул Седрик, и Гертруда поднялась со стула, подошла и прижалась к нему всем телом.
— Tu peux m’aider?[1] — прошептал он на французском, обнимая её одной рукой, а другой направляя палочку на свечи. Он хотел было загасить их, но потом передумал и поднял их в воздух, а за ними и пергаменты, перо и чернильницу. Гертруда тоже прошептала «Вингардиум Левиоса», и их чары переплелись, заставляя предметы в воздухе кружиться в хороводе. Седрик отложил палочку, поддерживая левитацию только мысленно и наслаждаясь возбуждающим соприкосновением их магии, и аккуратно усадил Гертруду на стол перед собой. Она хихикала и шептала ему на ухо о том, что говорил Айдан на Островах про левитацию свечей, пока он расстегивал уже хорошо знакомые пуговицы её рукавов — я скоро каждой из них дам имя, думал он, — снимал с неё мантию, нежно разводил её ноги, ощущая, как они обвиваются вокруг него — освобождался от собственной одежды, отмечая где-то на задворках сознания, что и тут можно опробовать Эмансипаре, — помолчи, Мудрец, а ещё лучше погрузись на время в медитацию — целуя, обнимая, проникая, соединяясь и сплетаясь, теряя способность поддерживать левитацию — и краем глаза отмечая, что пергаменты, перо и чернильница опускаются на пол, а свечи продолжают кружиться и плясать вокруг, набирая скорость, превращаясь в сплошную полосу света…
Когда бешеное кружение прекратилось, огарки свечей снова примостились на столе, а они сами перебрались на кровать. Приходя в себя, Седрик снова мысленно вернулся к своей балладе, прислушиваясь одновременно к дыханию Гертруды и отголоскам её эмоций.
— Возможно, ты и прав, и мир устроен именно так, как ты себе представляешь. Но я надеюсь, что магия работает иначе, — сказала она вдруг.
— Mais pourquoi? — на английский он перейдёт позже, не сейчас.