— И на тебе было это самое платье?
— Это самое, всё так и есть. И, кажется, всё я позабыла, что знала, а эту встречу, помню, словно это было вчера.
У меня перед глазами вспыхнул первоцвет на склоне холма — а вот и молодая прабабушка в зелёном платье, с синей охапкой колокольчиков в руках. Идёт в задумчивости и оглядывает склон — нет ли тут потайной двери в Иной мир? А Томас, как в балладе поётся, лежит у ручья под деревом — задремал, наверное. Когда он откроет глаза, жизнь его изменится.
— Так всё и началось для нас. Нелегко это было: у меня муж, у него — невеста и сотня всевозможных дел, которые он взвалил на себя. Таким был Томас Лермонт — загорался идеями и хватался за всё подряд, а потом не мог справиться и уходил страдать да чуть ли не в реке не топиться. В такой момент я его и повстречала. И любовь между нами вспыхнула тогда, как сухой хворост от удара молнии. Скоро я поняла, что и счастье могу познать, и зачать новую жизнь тоже.
— Ба, ты хочешь сказать, что…
— Да, Эли, малыш. Сын мой, Уолтер, да будет ему земля пухом, был сыном Томаса, да не Макгаффина, а Лермонта.
— Тогда выходит, что мы…
— Да, хороший мой. Так оно и выходит, что ж тут поделаешь.
Эйриан взяла Эли за руку — я видела, что он крайне растерян, да и я сама не знала, что и думать. Бабка тем временем продолжала свой рассказ.
— Оба мы огненными магами были, и окрылённые любовью, хотели создать нечто необыкновенное. Силы из нас, когда мы были рядом, так и плескались, а уж когда чары творили, то, казалось, горы можем свернуть. Томас был одержим идеей истинности тогда: помнится, сетовал, что магам только Веритасерум и помогает истину искать — да только толку-то от такой «истины»? Ведь, выпив Веритасерум, человек говорил лишь то, что считает истинным, а не то, что на самом деле таковым является. Надо, мол, спасать человечество, и сотворить для него то, что поможет вопрошать у самого мироздания, что есть правда.
Томас мне представлялся с тёмными волосами и горящими глазами — глубокими и немного безумными. Воображение рисовало их тайные встречи на склонах Эйлдонских холмов, когда ночи озарялись снопами искр, рождаемых их любовью.
— Быстро мой сказ сказывается, да только год за годом искали мы с Томасом способ осуществить то, о чём он грезил. Маленький Уолтер подрастал, называя отцом Тома Макгаффина, а муж мой то ли не догадывался ни о чём, то ли не считал нужным об этом говорить. В сыне души не чаял, да и меня окружал заботой, как и прежде. А мы с Томасом Лермонтом тем временем жили своей волшебной любовью — словно и правда создали Иной мир для нас двоих. К тому же, я не давала ему распыляться и за семь дел хвататься сразу. Так что, направив помыслы в одно русло, затеяли мы артефакт создать — да вы, поди, догадались уже, к чему я веду.
— Ба, это уже слишком, — проговорил ошеломлённый Эли. — Ты хочешь сказать, что ты — создательница Кубка Огня?!
И снова заливистый смех.
— А ты не удивляйся так, а то обижусь и не буду рассказывать дальше. Все волшебные кубки да кольца — кто-нибудь да создал. И почему бы этому кому-нибудь не оказаться вашей дряхлой прабабкой?
— Извини, ба. Пожалуйста, продолжай!
— Да я, поди, к концу уж веду. Сам кубок — то гоблинов работа, а вот волшебное его наполнение — наше с Томасом творчество. Силу любви пускать на созидание боязно было, и оказалось, что неспроста я терзалась тревогой. Три вещи случились после того, как мы сотворили Чашу Истины. Оба мы изменились, и наша любовь тоже стала иной. У Тома открылся дар прорицания: и это было мучительно для него. Пророчества накатывали как приступы, от которых его потом сильно мутило. Сам он их, как водится, не воспринимал, будучи в трансе, так что сохранились только те, которые кто-то другой услышал. Я же изменилась иначе: стихия огня мне стала чужой с того дня, как я вложила свои силы в Чашу. После этого больше потянуло меня к воде и земле.
— А любовь? — прошептала Эйриан.
— А любовь, милая, — неуловимее Иного мира и всех прихотей фейри. Не понять, не ухватить, не приручить, не найти, коли сбежала. От нас с Томасом она не ушла, но стала в тягость: томила, заставляла ревновать и ранить друг друга. Превратилась из живительного пламени в разрушающее, которое не может более творить. После одной из ссор мы так крепко обиделись друг на друга, что Томас схватил Кубок и отнёс его в Хогвартс, снабдив легендой про королеву фей, а сам — исчез из моей жизни на долгие годы. Но довелось нам с ним снова свидеться — когда вернулся он в родные края, разочарованный и с подорванным здоровьем. Он был намного старше меня — так что молодость его давным-давно уже минула, да и моя тоже утонула в водах Твида. Тогда стал он молить простить его, и ещё несколько лет, до его смерти, мы виделись с ним и даже умудрялись греться у костра ещё тлеющей любви. А когда он умер, я принялась тосковать да варить зелья. Да вас, внуков-правнуков, растить. Наследие моё от Правдивого Томаса.
Я ощутила, что слёзы текут по моим щекам. Бабка поманила рукой меня и Эли, и мы подбежали, к ней уткнувшись в грудь, обтянутую древним бархатом зелёного платья. Сколько же лет моей прабабушке? И как её зовут?
— Как тебя зовут, ба?
И в третий раз за сегодня заливистый смех. Я слышала, как забилось её сердце.
— Эльвирой нарекли родители. «Эльви» называли все, кроме Томаса Лермонта. Тот имя моё переиначил и называл «Эльфи», а порой «королевой» или «первоцветом». Ведь был ко всему ещё и Рифмачом.
Бабка Макгаффин, Эльвира Лермонт, Эльфи… картины завертелись в голове, и я увидала двоих влюблённых с Кубком в руках. А затем их же — спорящими и кричащими друг другу обидные и ранящие слова. А потом посмотрела на Эйриан. Хоть бы они с Эли не вспугнули свою любовь! Надеюсь, Грааль им не даст этого сделать.
Бабка похлопала нас по спинам руками и мягко отстранила.
— Утомили меня рассказы эти. Дала сил Калех, да не чтобы лясы точить до рассвета. Пора мне, дорогие. Помогите до кровати дойти, поскольку у меня самой сил не хватит. Спокойной вам всем ночи. Уж простите за всё бабку. И помните, о чём я вам поведала. Не сгорите в своём же пламени. Впрочем, вы оба — не дети огня, так что спокойна я за вас. А вот Саймона — берегите! Похож он на прадеда своего, ох, похож…
И тогда она замолкла, а мы с Эли довели её до кровати и уложили, и накрыли тёплым шерстяным одеялом. Платье она снимать не захотела — так и уснула в нём, с распущенными волосами, волнами лежащими на подушке. И так её утром мы и нашли — бездыханную, умершую во сне. А вскоре ударили морозы, как предсказало солнце Имболка, и после похорон начались для жителей криоха тяжёлые дни и ночи, наполненные жалобным блеянием рождающихся один за другим ягнят.
[1] «Когда наши две магии соприкасаются…» (фр.)
========== Глава пятая ==========
Из книги «Колдовских сонетов»
Тебя назвать своим учеником я грезил,
И, Мерлину хвала, настал тот день!
Но отчего же снова я невесел?
Чьи крылья на меня бросают тень?
То неуёмные драконы нетерпенья,
Что жаждут обучить, постичь, познать.
Невыносимы им минуты промедленья —
Быть может, стоит копии создать?
Твою, мой ученик, чтобы беспечно
Ты продолжал бы в обществе блистать,
Мою, чтобы писал я бесконечно,
А мы с тобою — будем колдовать.
Пусть оставляют в мире двойники следы,
А мы — вкушаем магии плоды.
Гертруда Госхок, 18 — 19 февраля 1348 года
Вересковая пустошь к югу от Круга Камней превратилась в одно сплошное холмистое снежное поле. Пышные кустарники, одетые в белые шапки, смотрелись немного уныло — неужели они когда-нибудь снова вспыхнут зелёным и лиловым? Впрочем, Орсина и её авгур обещали весну не позднее, чем через неделю, так что скоро мы все поверим в реальность цветов и солнца. А сейчас — время тренировать Конфринго, не боясь поджечь всю пустошь, нетерпеливо произнесла внутри Молния, и Профессор с ней согласился: лирические отступления тут неуместны. Гертруда глянула на Седрика — тот задумчиво осматривал вересковые заросли.
— Только не говори мне, что ты собираешься заползать в заросли, чтобы запутаться и потренировать Эмансипаре.
— Эй, не подглядывай в мои мысли! — со смехом ответил Седрик. — Разве что, я тут подумал… На себе я это опробовал и знаю, что работает. Но возникает вопрос — будет ли заклинание работать у других так же?