Пытаюсь придумать, что написать. Интересно, удастся ли договориться с Элиотом, не рассказывая о жизни, вставшей с ног на голову, о себе, не способной по-человечески общаться и даже выполнять самые простые вещи, об исчезновении Эммы и собственной растерянности? Может быть, лучше просто отправить снимки по почте… И тут приходит следующее сообщение.
«А если прямо теперь?»
«Сейчас ночь».
«Вообще-то уже утро. Вы не спите. А я только что после восемнадцатичасового перелета из Хельсинки, а в семь утра надо быть на совещании, поэтому, если улечься спать, есть все шансы проспать».
Представляю себе, как Ник улыбается, пока пишет. Возможно, он сам удивлен собственной смелостью — а может быть, это его естественная манера. Напористая тактика человека, который привык получать желаемое.
«На улице гроза».
«И все-таки рискну».
Как можно сказать «нет»? Аннабель не должна вечно оплачивать мои счета. Элиот — клиент, а мне нужны клиенты. Он приедет с чековой книжкой и получит фотографии — простая операция, деньги в обмен на услуги.
«Я сварю кофе».
«Буду через двадцать минут».
Переодеваюсь в джинсы и свитер, варю кофе, чищу зубы и убираю грязные вещи в шкаф. Привожу в порядок раковину в ванной — сколько времени прошло с последней уборки? Меняю свитер — вместо красного, в котором плохо выгляжу, надеваю синий. Надеюсь, он хотя бы отчасти скроет мою бледность. И тут в дверь звонят.
Когда на ступеньках раздаются шаги, я быстро провожу по губам помадой и немедленно чувствую себя виноватой. На часах без четверти четыре, ставки сделаны. Бушует гроза, улицы пусты, магазины закрыты, город спит, очень легко отказаться от некоторых обязательств и забыть свои беды. Особенно когда не высыпаешься месяцами и только что выпила три бокала шотландского виски. Когда мужчина входит в твой дом с улыбкой и легонько целует в щеку, будто пришел на свидание, а не по делу, его волосы мокры от дождя и с зонтика сбегают капли воды, дорогой костюм помят, галстука нет, и весь он, несмотря на восемнадцатичасовой перелет из Финляндии, источает слабый запах домашнего пирога. Элиот что-то держит в руках, небольшой красный пакет, перевязанный золотистой ленточкой, и говорит:
— Это вам. Пустяк, конечно. Просто безделушка из-за океана.
В пакете веничек для взбивания яиц и лопаточка.
— Странным кажется, да? — говорит Ник, когда я снимаю оберточную бумагу. — Даже не знаю, насколько сувенир ко времени и к месту…
— Какая прелесть. Очень нравится.
— В Хельсинки все такое стильное, даже кухонные принадлежности. — Так оно и есть. У веничка и у лопаточки зеленые резиновые ручки, и то и другое блестит алюминием. Такие вещи можно увидеть в магазинном каталоге. — Я, наверное, кажусь чудаковатым… — продолжает Ник.
— Не чудаковатым, скорее, задумчивым.
— Тогда вам наверняка понравится и это, — вытаскивает из-под куртки еще один пакет. Внутри лежит синяя шерстяная шапка с наушниками и красным помпоном на макушке. — Финны просто обожают такие штуки. Увидел ее и вспомнил о вас.
Искренне смеюсь. Такого не было уже довольно давно.
— Спасибо. Но вы промокли. Снимайте пиджак. Кофе готов.
Ник остается на кухне. Его светло-серые брюки испещрены точками от дождевых брызг. Когда приношу кофе, он замечает бутылку виски на подоконнике:
— Если честно, я бы не отказался.
— Отлично. Ненавижу пить одна. В каком виде предпочитаете?
— Неразбавленное, пожалуйста.
Что-то есть в том, как он это произносит. Акцент настолько легкий, что определить его не получается — не британский, но и не американский, и от этого Элиот нравится мне еще больше.
Наливаю ему и себе немного виски, затем сажусь напротив. Ник улыбается и поднимает бокал:
— За наше неблагоразумное ночное рандеву.
— Ваше здоровье. Но ведь это всего лишь деловая встреча. В чем неблагоразумие?
Он кивает:
— Разумеется. Всего лишь деловая встреча.
Виски обжигает язык и горло. С каждым глотком чувствую себя все более возбужденной, кончики пальцев немеют. Минута или две проходят в молчании; понимаю, что должна рассказать ему об Эмме. Видимо, он ничего об этом не знает, поскольку жил за границей. Пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить случившееся, и в эту секунду Ник тянется и отводит с моего лица прядь волос. Жест настолько говорящий, что я теряю дар речи. Проявление нежности, которая не имеет ничего общего с жалостью.
— Ты, наверное, скажешь: «Вот ненормальный», — но только о тебе и думал все время.
— Правда?
— Извини, не следовало этого говорить. Я тебя почти не знаю. И потом, твой жених…