— Я действительно рада тебя видеть.
Ник улыбается:
— Взаимно.
Останавливаемся перед обшарпанным зданием на углу Гаррисон и Двадцать первой улицы. На первом этаже — кубинское кафе с неоновой вывеской. Напротив — бар для лесбиянок. Ник расплачивается и благодарит шофера. Поднявшись по ступенькам к двери, набирает код, дверь открывается, и я вижу узкую лестницу, покрытую ковром и тускло освещенную. Пахнет застоявшимся табачным дымом и едой из кафе.
— Знаю, что сейчас думаешь, — говорит Ник. — Но поверь, внутри все куда красивее.
— А я думала, ты живешь где-нибудь на Рашн-Хилл.
— Купил здесь квартиру, как только переехал в Сан-Франциско, уж очень понравилась цена. И кроме того, я полгода в разъездах, так что мне, в общем, некогда сидеть и любоваться на свое жилье.
На площадке третьего этажа Ник снова набирает код и впускает меня в квартиру. Его жилище очаровательно, одновременно и стильно и шикарно. Мебель и аксессуары Ник явно приобрел не в «ИКЕА» и не на распродажах.
— Какой высоты здесь потолки?
— Четырнадцать футов.
— На тот случай, если придут ужинать баскетболисты?
— Вот именно.
Все буквально сверкает алюминием и хромом, мебели мало, и она состоит из прямых углов и четких линий: кожаный диван вдоль одной из стен, три стула нежного оттенка металлик, кофейный столик шириной с мою кровать. В столовой на полу лежит бежевый ковер; из обстановки нет ничего, кроме огромного овального стола со стальными ножками и отполированной до блеска серой столешницей. Спальня отделена сетчатой занавеской. Одна стена полностью занята встроенными книжными полками. Здесь, должно быть, не меньше двух тысяч томов.
— И сколько из этого прочтено?
— Немного, — говорит Ник и слегка смущается.
Квартира напоминает купленный в Хельсинки стильный веничек для взбивания яиц, только в увеличенном виде.
— Просто потрясающе.
— Один из братьев — архитектор, а его жена — дизайнер по интерьеру. Два года назад в честь моего дня рождения они здесь все переделали. Снесли пару стен, выкинули старую мебель. Проблема в том, что я провожу дома слишком мало времени и никак не могу привыкнуть к переменам. Кажется, будто это чья-то чужая квартира.
— Она мне очень нравится.
— Спасибо. — Ник шагает на кухню. — Садись. Что-нибудь приготовлю. Ты, наверное, страшно проголодалась. Хочешь французский тост?
— С удовольствием.
— Отлично, я ведь больше ничего не умею.
Пока Элиот возится, рассматриваю книги на полках и никак не могу определить, чем он руководствовался, покупая и расставляя их. Здесь всего понемногу: «Моя жизнь» Троцкого соседствует с путеводителем по Финляндии, Колетт — с Джеком Лондоном, «Лолита» и «Мадам Бовари» — с несколькими толстыми томами, посвященными падению коммунизма на Балканах. Вижу стихи Одена, Эшбери и Плата, статьи Уайта, пьесы Гарольда Пинтера и самоучитель по игре на банджо. Отдельная полка посвящена албанским писателям Джири Каджане и Измаилу Кадаре. Их произведения есть у Ника в оригинале, а также в переводе на английский и французский.
— Скажу тебе честно, впервые вижу мужчину, у которого на полке стоят книги на албанском языке.
— Ты еще многого обо мне не знаешь.
Обнаруживаю огромное количество книг на французском и немецком языках, биографию Нейла Янга, энциклопедию китайской медицины и множество романов южноамериканских авторов, включая Уокера Перси.
Ник выливает яйца в миску и взбивает с чем-то при помощи веничка.
— Если увидишь то, что понравится, — бери, не стесняйся, — позволяет он.
— Ты это читал? — вытаскиваю Перси.
— Да, возможно, лучшая книга из всех, которые мне попадались. Любишь Перси?
— Я попыталась его прочесть, но не смогла.
— Попробуй как-нибудь еще разок. — Ник окунает ломтик хлеба в «болтушку». — И вообще, возьми книгу себе. Она как будто написана для тебя. В ней есть одна замечательная строчка, которую часто вспоминаю. «Чтобы увериться в возможности счастливого исхода поисков — нужно найти хоть что-нибудь. Не найти ничего — значит отчаяться».
— Как мило. Совершенная правда.
Элиот кладет хлеб на сковородку. Тосты шипят, и вся квартира наполняется ароматом масла и корицы.
— Ты так и не сказала, куда едешь.
— В Коста-Рику.
— Отпуск?
— Нет. Это связано с Эммой. Долгая история.
— А что говорит жених?
— Считает, будто я гоняюсь за призраком. Мы поссорились. К сожалению, «жених» здесь, наверное, не самое правильное слово.
Ник удивлен.