Камаль перевел:
— Он сказал, что когда вы будете смотреть сквозь эти окна, ваши глаза смогут отделить реальность от иллюзии.
Я думал над этими словами на протяжении всего обратного пути в Касабланку. Утро выдалось ясным и гораздо более прохладным, чем в предыдущие дни. Вдоль дороги торговали плодами кактуса и сливами. Камаль все время молчал. Губы его были плотно сжаты. Он дышал носом, пыхтя, как жеребец перед забегом, словно его переполнял гнев. Я спросил, о чем он думает. Он не ответил. И вдруг неожиданно свернул с шоссе на грязную фунтовую дорогу. Пыль окутала нас. Я страшно удивился и поинтересовался:
— Куда это мы?
— Небольшой крюк.
Полчаса мы ехали в противоположном от Касабланки направлении. По обеим сторонам дороги тянулись поля, жирный африканский краснозем. Я молчал. Мне казалось, что мы заехали в какое-то гиблое место, туда, откуда нет возврата.
И вот на очередном перекрестке Камаль резко нажал на тормоз. Из-под внезапно затормозившего джипа в обе стороны полетела похожая на тальк пыль. Камаль вышел из машины. Он сказал, что хочет проверить выхлоп. В этот момент из-за кустов появились два человека. Они походили на городских чернорабочих. Камаль поздоровался с ними, словно со старыми друзьями. Мне вдруг стало страшно. Впервые я испугался Камаля. Мне показалось, что сейчас вот он здесь, прямо на этом месте, и убьет меня. Ключ торчал в замке зажигания. Я был готов запрыгнуть на водительское место, включить передачу и свалить оттуда. Но тут Камаль вернулся к машине, завел ее, и мы поехали в город.
— Кто это был? — спросил я.
— Они хотели, чтобы мы подвезли их в Касу.
— Мне показалось, что ты их знаешь.
Камаль повернулся лицом ко мне. Его холодные карие глаза смотрели в упор. Рот был сжат так плотно, что выступили скулы. Мне стало неуютно от его взгляда. Но я не стал продолжать разговор, поскольку был уверен, что он почувствует мой страх. Я надеялся, что в ответ помощник рассмеется, хлопнет меня по спине или поделится со мной своим секретом. Но он не сказал ни слова.
В ту же неделю я получил еще одну открытку от Пита. На этот раз почерк был менее разборчивый, как будто писавший неважно себя чувствовал. В открытке говорилось: Подрезали. Теперь познаю Путь к Аллаху. Был указан и обратный адрес в Шафшаване, небольшом городке к югу от Танжера. Я показал открытку Рашане.
— Думаю, тебе следует съездить и проверить, все ли с ним в порядке, — сказала она.
— Но я с ним почти не знаком.
— И что?
Вообще-то у меня была куда более серьезная причина, чтобы отправиться на север. Мне хотелось отыскать дом, в котором мой дед прожил последние десять лет жизни.
Бригада мастеров Камаля должна была вот-вот появиться в Дар Калифа. Мне не хотелось с ними встречаться, сам не знаю почему. Может быть, потому, что был уверен: они создадут больше проблем, чем решат.
Я сел на вокзале Каса-Вояжерс на утренний поезд, который вскоре повез меня на север вдоль побережья. То, что Касабланка и Дом Калифа остались позади, наполнило меня новой энергией. Я словно сбросил с плеч тяжкое бремя. Я смотрел на рощи пробковых дубов и с наслаждением дышал полной грудью. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и все наши несчастья останутся позади.
Я планировал поехать прямо в Танжер и провести там два-три дня, чтобы попытаться разгадать загадку последних лет жизни моего деда. После этого можно было бы отправиться дальше в Шафшаван и отыскать там недавно обрезанного американца.
Моего деда звали Сирдар Икбал Али Шах. Он был сыном афганского вождя и вырос в своем племени в Гиндукуше. Как это всегда было принято в нашей семье, ему дали всестороннее образование — так, чтобы можно было прожить множество жизней в одной. Мой дед был врачом и дипломатом, профессором философии, фольклористом, разбирался в мистике и политике. Он был советником и близким другом нескольких глав государств, написал более шестидесяти книг — о поэзии, политике, литературе, религии и путешествиях, а также биографии известных людей.
В двадцать три года деда отправили в Эдинбург изучать медицину. Шотландия покорила его, и, как он писал позднее, ее замки и строгая клановая система напоминали ему родной Афганистан. Шел тысяча девятьсот семнадцатый год, Первая мировая война была в самом разгаре. Целое поколение молодых людей было послано на заклание в окопы и траншеи.
Однажды весенним днем моего деда пригласили на благотворительное чаепитие, на котором группа молодых женщин собирала пожертвования на военные расходы. В людном зале он заметил прелестную молодую шотландку, которая стояла в одиночестве, поднеся к губам чашку чая. Все называли ее Бобо, она была из семьи, принадлежавшей к эдинбургской элите. Девушке исполнилось всего семнадцать. Ее брат только что погиб в боях во Франции, и она тяжело переживала потерю.