Такое наследство могло показаться странным, но с того самого времени все мусульмане заняты им. Ближайшие члены семьи Муххамада, часто называемые на Востоке «Людьми плаща», почитаются всеми последователями ислама. Ни одна из семей не вызывает такого уважения, и ни одна не оказала такого динамического влияния на исламское общество. Среди прямых потомков Пророка множество философов, поэтов, географов, воинов и монархов.
Я был тронут тем, что Осман посчитал меня целителем из-за крови, текущей в моих жилах. В тоже само время я был смущен и отчасти потрясен. Я дал ему таблеток, чтобы снять температуру у его дочери, и сказал:
— Это поможет лучше любого моего врачевания.
Порт в Касабланке — самый большой в Африке. Он раскинулся на многие километры по берегу, являясь городом сам по себе. По периметру его протянута колючая проволока и стоят посты, порт патрулирует вооруженная полиция. Десятки причалов, оборудованных гигантскими портовыми кранами, готовы разгрузить торговые суда, прибывшие сюда со всех уголков мира: из Шанхая и Сан-Паулу, из Хельсинки и Гонконга, из Иокогамы и Владивостока. Невозможно угадать, что находится во всех этих одинаковых стальных контейнерах. Это становится известно, лишь когда инспекторы из dоuane, таможни, приходят и срывают свинцовые печати, выставляя содержимое контейнера на площадку.
Я по-настоящему страшился процедуры уплаты марокканской пошлины на ввоз. В порту ходила масса ужасных историй. Я слышал о людях, чьи товары задерживались на годы и даже на целые поколения. Камаль рассказал, как его отец однажды так расстроился, узнав размер пошлины, что поджег контейнер, полный оборудования, и ушел.
Мы провели три дня в кафе у главных ворот порта. Кофе там был еще гуще и темнее, чем где-либо в Касабланке. Как и всё на расстоянии двух километров от доков, он вонял тухлой рыбой. Публика в кафе собиралась не очень деликатная, обычным нарядом его завсегдатаев были оборванные джеллабы, а обувью — изношенные бабуши. Во всем кафе было не найти ни одного бритого подбородка.
Некоторые их присутствовавших играли в шашки пробками от бутылок на самодельных досках, другие, сгрудившись, травили байки о своих путешествиях и похождениях.
— Все они — лгуны, — сказал Камаль. — И все — воры.
— Тогда что мы здесь делаем? Почему не идем сразу в здание таможни?
— Исследование, — пояснил он. — Мы проводим исследование.
На четвертый день мы стояли рядом с кафе у тележки, с которой чашками продавались отварные улитки. Камаль перекинулся несколькими фразами с одноглазым продавцом, а я попытался сделать вид, что неплохо провожу время. Нетрудно было догадаться, что я здесь — чужак. Я не знал правил. Я притворился, что мне нравятся эти моллюски. Камаль приказал мне не открывать рта.
— Люди едят улиток не потому, что они им нравятся, а потому что они дешевые.
Одноглазый продавец медленно моргнул и насыпал мне еще чашку бесплатно. Он сказал, что поскольку мне нравится его товар, то я могу выступать в качестве рекламы. Мы стояли, чавкали улитками и смотрели на все, что ехало мимо нас на колесах. Платформы с целыми бревнами из Бразилии, вилочные погрузчики, велосипеды, мотороллеры, вагоны, цистерны, локомотивы.
На пятый день Камаль сказал, что нам пора идти непосредственно в порт.
— Но есть проблема: у нас нет пропусков, так что нам туда не войти.
— А как мы получим контейнер, если мы не сможем попасть в порт?
Камаль внимательно посмотрел на главные ворота. Их охраняли трое полицейских. Всех, кто не имел пропуска, заворачивали назад. Мы видели, как какой-то мужчина попытался дать полицейским взятку. Его задержали, надели ему наручники и увели. Но тут в ворота пропустили официанта из кафе, он нес сотрудникам таможни серебряный чайник с мятным чаем.
Я оглянулся. Камаль куда-то исчез. Когда я повернулся снова, он, одетый в красно-коричневую жилетку, балансировал подносом, на котором стоял стакан чая.
Три часа я ждал его, стоя рядом с продавцом улиток. Мы обменялись вежливыми фразами и поговорили об улитках. Вы и не представляете, сколько нового я узнал об этих маленьких существах в панцире. Продавец сказал, что его семья торгует в порту улитками уже сотню лет. Они занимались этим и до французской оккупации, когда Касабланка еще походила на деревню.
Затем он объяснил мне, что его предки были когда-то целителями. Они были берберами с гор и лечили больных только им известными средствами.