По пути в червоводню за ней зашли девушки. И рта не успели раскрыть, а Джемал уже таинственно зашептала:
— Тише, тише! — Как будто умирал кто-то в доме. Девушки перепугались.
— Что случилось? Дедушка Сувхан заболел?
— Да нет… да ну вас! Только тише, тише вы! Ступайте, я приду.
Шелководки переглянулись. Наверное, сын, как все городские, еще спит, и сердобольная матушка не хочет его будить.
Одна даже спросила:
— Таган-джан дома?
— Не обворожить ли ты его пришла, ишь какая любопытная! — рассердилась Джемал.
Едва спровадила шелководок, как со стороны сада во двор ввалился кузнец в сопровождении Айнабат.
Глухой на оба уха, кузнец под самым окном с неимоверным грохотом бросил железный лист, а девушка глянула в окно, и на весь двор зазвенел ее голос:
— Здравствуй, бумажная душа! Такое утро, а он, точно святой ишан, в темную келью залез. Извини уж, мы всего на минуточку. При этом она оглядывалась и глазами подбадривала оробевшего кузнеца.
— Да куда вы, куда вы! — всплеснув руками, кинулась к ним Джемал-эдже. Таган появился в дверях, и он вовсе не был сердит на мать, которая чуть не до слез огорчилась тем, что не укараулила сына от быстрой, как молния, Айнабат.
— Мы уже начали готовить щиты, — тараторила девчонка. — Помоги. Вот Бяшим-ага опытный мастер, он в чертежах разбирается, мы сами изготовим, только наметь.
— Вот это я понимаю! — обрадовался Таган и стал чертить карандашом на синеватом листе железа разные формы отверстий. — Вот, пожалуйста. Потом я еще зайду в кузницу, а сейчас…
— Так мы правда помешали? — испугалась или притворилась испуганной Айнабат.
— Думаешь, зря тебя останавливали? Ты вечно старших не слушаешь, — укоряла девушку Джемал-эдже.
— Да пустяки, успею, — сказал Таган.
Кузнец, так за все время и не проронивший ни слова, взвалил на плечо железо и двинулся вслед за Айнабат.
Мать усилила бдительность. Отложила шерсть и примялась бродить от ворот к саду, отгоняя кур, падких на рис.
На дороге за воротами показалась статная фигура: вернулся из города Сувхан, и у Джемал отлегло от сердца. Свекор сменит ее, а то ведь ей давно пора в червоводню, там ждут. Но вот свекор, помахивая камчой, приблизился к дому, и невестка пуще прежнего забеспокоилась. Какой он караульщик! Сейчас велит подать чай в комнату, где занимается Таган, и начнет рассказывать, как ездил в город. Нет, не жди теперь покоя. Задержать бы старика, да как задержишь, когда он идет в собственный дом. И Джемал пустилась на хитрость.
Не успел свекор дойти до крыльца, как она тихим голосом сообщила печальную новость:
— Наша ослица с утра невеселая, не пьет, не ест. Уж не заболела ли?
Сувхан круто повернул в хлев. Мышастая ослица, прядая ушами, потянулась к нему. Бурый осленок тоже поднял голову. Сувхан принялся ощупывать их.
— А Таган-джан с утра сидит пишет. Ему, видно, поручили важное дело, — стоя за спиной свекра говорила невестка.
— Много ты понимаешь! — перебил ее Сувхан. — Кто ему поручит? Таган-джан сам им поручает… Видела бы ты, как он с людьми толкует.
— Строго-настрого приказал караулить, никого не пускать. А люди, как нарочно, идут и идут. Ярнепес… хоть и стыдно врать, все-таки согрешила: нет, мол, дома, вечером приходи.
— Подумаешь! Ярнепес, так уж мы должны и работу бросить. Какой же стыд? Дай-ка мне чаю.
— Сейчас. И все-таки нехорошо обманывать, а я, грешница, обманула.
— Ну нечего зря молоть; пусть твой грех будет моим грехом. Нашла пустой разговор, — проворчал Сувхан, подбрасывая ослице люцерны.
— Так уж ты карауль, никого не пускай.
— Заладила! Не понимают без нее.
Невестка вскипятила воду в тунче[5], убрала рис и ушла. Сувхан поглядывал за ворота, скучал. Он не привык к одиночеству, и оно уже начинало его тяготить. Хотелось кому-нибудь рассказать, как съездил и о чем думал по дороге. А внук за стеной корпел над своими бумагами, точно читал молитву, которой не предвиделось конца. Время от времени он вставал, расхаживал по комнате и бормотал себе под нос обрывки фраз, потом останавливался у стены, машинально гладил висевшее на турьих рогах дедово ружье и снова садился за стол, набрасывая строчку за строчкой. Дело подвигалось к концу, когда на веранде раздался голос деда.
— Явился, хромой бай? Садись, попьем чайку. Я тут, один, со скуки помираю. А Таган… — Старик понизил голос, но все-таки слышно было, как он пробубнил: — Уж тебе не стану врать: дома, занимается, а я на карауле… — И опять забыл соблюсти тишину, грянул во весь голос: — Ну как там живете-ладите со своим начальством?