Внезапное открытие смешало все мысли. И Серебряный холм уже не брезжил надеждой. Неужели и весь тот вечер — случайный вздор, самообман несчастного влюбленного? «Бедный, бедный верблюжонок!» Неужели та нечаянная нежность — лишь пустое кокетство? Не может быть. Но как же все это понимать? И почему тогда, на холме, ты не высказал ей своих дум и чувств? Да и подозревает ли она о твоих чувствах? Если б ты высказался, то хоть не было бы такой мучительной неизвестности. Лучше сразу вырвать из сердца, чем терзаться так, как сейчас… И не бог весть где она — близко; взять да и поехать к ней.
— Будь что будет! — вслух решил Таган, встал и пошел к дому. Джемал-эдже у веранды скликала кур и сыпала зерно. Посреди двора на веревке висел шелковый халат, тот самый, «Ольгин». Таган глянул на халат, и что-то сжало горло. Как в отрочестве, когда сообщили о смерти отца и он, Таган увидел отцовы чарыки[8] и старую шапку. Ничто не потрясает так, как простые вещи, ставшие ненужными, бессмысленными, когда уходит самое главное.
— Где дедушка? — спросил он, и мать сразу уловила в его голосе дрожь, пытливо взглянула в лицо.
— Дед на конюшне. Не случилось ли чего?
— Все хорошо, мама. Я хочу съездить… по делам, — грустно сказал Таган и поспешил к деду.
И вот он уже бежал длинной полутемной конюшней, с запахом навоза и конского пота. Недалеко от входа, у стены, где висела сбруя, восседал на обрубке дерева Сувхан и чинил хомут, зажав его между коленями. Дальше трое подростков вместе с конюхом чистили стойла.
— Ай мой хан! — забасил дед, увидев внука. — Видишь, как получается. Вчера башлык мне так и этак намекает — коней, дескать, зря забываем. Надо проверить хомуты, седла, уздечки. «Назначаю тебя ревизором!» Ну ладно, говорю, а сам думаю: там, должно быть, чинить все надо, ведь «осла в гости зовут, когда дрова кончаются». И правда, сплошная рвань: с утра сижу, тычу шилом, поплевываю на дратву, тяну за оба конца — вот тебе и ревизор. А ты чего?
— Мне бы коня… получше, в город съездить.
— В город? Не на машине? Хотя верно, Чарыяр ее угнал. Да на коне и надежней. Разве может машина сравниться с добрым ахалтекинцем? В коне-то душа, жизнь, кровь играет, а в машине что? Гарь одна. Эй, Дурды! — вскинув голову, грозно крикнул Сувхан старику конюху. — Давай сюда Ласточку.
— А башлык не заругает? — Дурды нерешительно топтался возле Тагана и еле слышно еще бормотал какие-то слова.
— Пусть ругает. Найдем ответ! — заявил Сувхан, и, столкнув с колен хомут, стал выбирать для внука седло.
Конюх вывел гнедую кобылу, настороженно прядавшую ушами и нервно перебиравшую ногами. Сувхан вскинул ей на спину седло и, затягивая подпругу, восторженно басил:
— Ну гляди! Ну какая тут, к черту, машина сравнится с ней? Каждой жилкой дрожит! В глазах и ум и огонь. Ты только загадал, а она уже все поняла.
— Не запалите ее, — кашлянув, на всякий случай предупредил Дурды.
— Кого учишь? Люди глупее тебя! — рассердился Сувхан. — Он такой же джигит, вырос на коне. Езжай с богом, Таган-джан, и ни о чем плохом не думай.
Застоявшаяся лошадь рванула вперед и плавно понесла всадника. Он наслаждался скачкой среди полей, на которых еще кое-где работали. А потом доброе напутствие деда и беспечное настроение отступили далеко-далеко, опять нахлынули тяжелые думы и такое нетерпение, что и лёт Ласточки казался недостаточно стремительным.
Солнце село, когда Таган въезжал в город. По улицам шли люди: в магазины, в кино или в сад, откуда доносились меланхолические звуки духового оркестра. С завистью Таган смотрел на парней и девушек в толкотне тротуаров. Ему бы тоже сейчас поставить лошадь на отдых и пойти с Ольгой в городской сад, сесть в тихой аллее и высказать все. Да, так и надо сделать.
Каракумскую окутывал окраинный сумрак; а вот и дом с освещенными окнами за глинобитным забором. Таган привязал Ласточку у калитки, ступил во двор и сразу погрузился в прохладу. Где-то журчала вода; из открытой двери падала прямоугольная полоса света. Услышав стук калитки, вышла старуха с кастрюлей и тряпкой в руках и, вытянув шею, стала всматриваться — кто там. Таган спросил об Ольге.
— Да нет, батюшка, нет ее, — ответила старуха. — Оленька приехала и с час уж как умчалась.
— Не на почту?
— А вот, голубчик, к не знаю. Я любопытствовала: куда, мол, нарядилась, в сад, поди, гулять? А она — смеется: к жениху, слышь, на свиданье. В гостиницу, я так поняла. То ли шутка, то ли правда. Да и чего ей докладывать мне? Я не мать ей, а всего-навсего сторожиха.