Чем больше собирал, тем больше злость росла. Всё, что я делал, всё, во что верил, теперь валяется под ногами, изломанное, выброшенное морем, как ненужное.
И вдруг сорвался.
Закричал.
Громко, зло, хрипло, так, что самому страшно стало. Проклинал судьбу, этот проклятый остров, этот морской холодный плен. Проклинал себя, руки свои кривые, голову пустую.
Никто не ответил.
Лишь ветер поднялся, подхватил мой крик и унёс прочь, туда, где никто его не услышит.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но в этот раз нет сомнений
Теперь пути назад нет.
Либо я уйду с этого проклятого острова, либо он меня возьмёт. Всё одно, где сгинуть — в воде или на суше, но если суждено погибнуть, так лучше в пути, чем гнить здесь, дожидаясь, когда время сотрёт меня, как шторм стирает следы на песке.
Взялся за дело снова. Теперь работа идёт быстрее. Руки помнят, что делать, как связывать, как скреплять. Но материалов меньше — часть унесло морем, часть разбилось о камни, а то, что осталось, едва ли годится.
Понял, что без дополнительных досок и креплений плот долго не продержится. Оставалось одно — разбирать хижину. Она была нужна, пока я жил здесь, но если я ухожу, то незачем беречь. Доски, что держали крышу, выломал, прибил к основанию плота. Камни, которыми укреплял стены, теперь пойдут в дело — сложил в мешок, если понадобится уравновесить плот в пути.
Шкура тюленя… Сколько раз она спасала меня в холодные ночи, сколько раз я укутывался в неё, когда мороз пробирал до костей. Теперь же ночь тёплая, и без неё можно обойтись. Разрезал, растянул, привязал поверх — теперь хоть немного защитит от воды, если начнёт заливать.
Запас воды — отдельная забота. В море пресной не сыщешь, а без неё далеко не уйдёшь.
Две бочки, что ещё в первые дни вытащил на берег, теперь пригодились. Одна была из-под сухарей, другая — из-под солонины. Вымыл их как мог, выскоблил ножом стенки, обжёг внутри, чтобы вытянуть остатки соли. Для верности густо промазал стыки растопленным жиром, вбил в крышки клинья.
Но и этого мало. Сделал бурдюки. Взял внутренности медведя и тюленя, долго вымачивал, промывал, счищал всё лишнее. Обмазывал жиром, натирал золой, чтобы не пропускали воду. Связал крепко, проверил — держат.
Всё готово.
Скоро ухожу.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но, быть может, последний на этом берегу
Стою у плота, смотрю на него, смотрю на море.
Всё готово. Всё, что мог, собрал, всё, что знал, применил. Но теперь, когда час пришёл, не даёт покоя мысль — а верное ли это решение?
Здесь у меня есть укрытие. Хлипкое, но своё. Есть огонь, еда, вода. Я знаю этот остров, знаю его ловушки, его ветры, его тьму. Здесь я жив.
Там — лишь морская беспредельность, ледяные валы, что играют с человеком, как с сорванным парусом. Будет ли у меня сила грести? Выдержит ли плот, не разнесёт ли его первый же шквал? И если даже выдержит, то куда он меня вынесет? К берегу? К людям? Или в пустоту, где не найдут ни живого, ни мёртвого?
Но назад пути нет.
Не затем я строил этот плот, не затем рвал руки, поднимал тяжести, добывал, сшивал, вбивал, чтобы в последний миг передумать.
Поспешность теперь — гибель. Буду ждать, пока ветер стихнет, пока море успокоится.
Как только придёт день тихий, ясный, когда волна ляжет ровно — ухожу.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но страниц осталось мало
Вечером сделал компас. Не бог весть что, но хоть что-то, чтобы знать, куда направляться, а не полагаться только на прихоть волн.
Взял тонкую железку, что нашёл ещё на останках корабля, долго тёр её о камень, пока не согрелась в руках. Потом протянул по шкуре, по волосам — так матросы делали, когда иглу заряжали, хоть я и не знаток в этом деле. Опустил в воду на щепке. Медленно, нехотя, но повернулась. Север.
Положил рядом, посмотрел на дневник.
Листов осталось совсем немного. Всего несколько, и они, как счёт песчинок в часах, напоминают — скоро писать будет не на чем. Почти целый год я вёл этот дневник. Почти год записывал, что со мной было, чтобы не забыть, чтобы не потеряться в тьме.
Когда-то казалось, что листов хватит навечно. Теперь они почти кончились.
Чувствую ли я тревогу? Не знаю. Не хочется признавать. Мужчина должен быть стойким, а не предаваться пустым чувствам. Но всё же есть что-то внутри, что давит, что шепчет — когда не останется страниц, останусь ли я? Или вместе с последним словом сгинет и тот, кто их писал?
Отогнал мысли.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год… Какой теперь год? Какой месяц?