Нашёл место под скалой, где птицы часто садятся. Там валуны прикрывают берег от ветра, и песку немного, следы пернатых повсюду. Собрал тонкие жерди, воткнул в землю, сплёл их верёвкой из парусины. Получился вроде короб, но без крышки.
Сделал приманку — разложил крошки сухаря, нарвал немного водорослей, насыпал между камнями. В крышке устроил петлю из старого каната, протянул её к краю. Если птица сядет и дёрнет, крышка рухнет сверху.
Простое дело, да вот сработает ли — неведомо. Теперь остаётся ждать, да проверять по утрам. Может, и повезёт.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но солнце ходит низко
День за днём тянется, а сколько их прошло — счёта давно сбился. Когда-то умел по звёздам и солнцу день угадывать, но здесь, на этом пустом острове, всё не так. Небо вечно затянуто, звёзд не видать, а солнце то скрыто, то едва пробьётся сквозь тучи.
Лето ли ещё? Не похоже. Ветер режет, ночи студёные, трава по утрам бела от инея. Вода в лужах уже не просто застывает коркой, а держится весь день, не тает. Если так, значит, осень.
А может, уже и зима подступает? Ждёт, пока я замешкаюсь, да нагрянет во всей своей лютой злобе.
Деревья стоят чёрными столбами, листья не желтеют, но, может, тут они и не жёлтые вовсе? Птицы ещё летают, но уже не такими стаями, как прежде. Где-то они гнездились — а теперь, верно, уходят. Значит, скоро метели.
Оглядываюсь на свою хижину, на припасы. Еды мало, воды ещё меньше. Надо торопиться, пока снег не запорошил всё вокруг.
Какой бы день ни был — он мой. Значит, надо жить.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но холод уже в костях
Голод заставляет думать шире. Птица — добыча малая, одной не наешься. Рыба в сеть не идёт. Раз так, надо искать зверя покрупнее.
Тюлень. Видел их раньше — чёрные тени, мелькающие в воде, жирные туши, что выползают греться на камни. Но до сего дня ни разу не пробовал охотиться. Чем? Одной пращой такого не взять, надо подойти ближе, да ударить наверняка.
Два дня ходил по берегу, выискивал, где зверь выходит. Следы на песке редки, но есть. Нашёл камни, что поросли зелёной склизью, у самых вод. Тут и подкараулил.
С утра притаился за валуном. Лёгкий ветер с моря — это к добру, не унесёт запаха к зверю. Долго ждал, руки занемели, но терпел.
И вот, наконец, показался он. Черный, гладкий, вылез осторожно, огляделся, да растянулся на камнях, разомлев от слабого солнца.
Сжимал в руках камень — не простой, а тот, что специально отыскал: острый, тяжёлый. Подкрался, как мог, чтоб не вспугнуть. Ноги дрожали, сердце колотилось в горле. Ещё шаг, ещё…
И ударил.
Попал в висок, зверь вздрогнул, попытался уйти, но я уже бросился, вонзил второй камень, вдавил, сколько сил хватило. Тюлень дёрнулся, захрипел… и стих.
Грудь ходила ходуном, руки дрожали, но я знал — теперь у меня есть мясо, жир, шкура.
Волоком потащил тушу в сторону хижины. Теперь у меня будет не только пища, но и тёплая кожа, чтобы пережить предстоящие холода.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но тьма уже одолела свет
День блекнет, ночь властвует дольше. Солнце показывается всё реже, будто ему самому зябко в этих краях. Когда выходит — слабое, не даёт ни тепла, ни утешения. Ветер налетел с новым гулом, словно в трубах завывает, тянет с моря сыростью, пробирающей до костей.
По утрам в хижине иней на досках, дышишь — пар идёт, будто в морозец. Лужи уже не просто схватываются льдом, но и днём не тают. Земля твёрдая, холодная, да и сам я чувствую, как тело медленнее слушается, пальцы поутру немеют.
Беда, если мороз крепчать станет. Без меха, без доброй одежды, без запасов долго не протянуть. Потому с тушей тюленя возился с усердием, хоть сил уже и мало.
Тащил зверя до хижины едва живой — тяжёлый, жирный, хоть и брал небольшого. Снёс за поваленный валун, чтоб не на виду был, не привлекал хищников, если таковые водятся.
Чем разделывать? Ножа нет, сабли нет, только топор да руки. Пришлось вспоминать, как моряки на Севере выделывали шкуру.
Камнем пробил шкуру у брюха, оттуда уже разорвал руками, будто вскрывал бочку. Долго ковырялся, кровь по локоть, но сумел снять кожу почти цельно. Мясо сперва отделял топором, потом рвал руками.
Жир тёк, словно воск, пальцы липкие, но это доброе знамение — значит, растопить можно, будет хоть какое-то тепло.
Брать всё мясо сразу — сгниёт, некуда класть. Потому часть сразу на костре опалил, поел горячего. Жилистое, жёсткое, но лучше, чем глодать сухари.