Остальное решил вялить. Нарезал полосами, растянул между жердями, дал воздуху обтягивать. Ветра тут хватает, да и соль с морем в воздухе. Пусть висит, сушится.
Жир растопить решил сразу. Взял котелок, что выбросило волной, налил туда топлёный жир, поставил на угли. Сначала шипело, потом закипело, побежало масляными разводами.
Теперь надо только перетерпеть холод, продержаться, пока не придумаю, что дальше делать.
Зима не за горами.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но воздух уже не даёт вздохнуть легко
Холод заползает всюду. Ветер уже не просто пронизывает, а будто вгрызается в кожу. С каждым днём он становится злее, сильнее, а ночами и вовсе завывает так, что скулы сводит. Порою кажется, что он пробирается в щели, будто зверь, что ищет, где можно вцепиться.
Того и гляди, снег повалит. Тогда уж не спастись, если хижина не выдержит. А она слабая, худая, наскоро сколоченная. Доски хоть и сбиты, да всё одно продуваются, крыша проседает, стены дрожат, когда налетает резкий порыв.
Надо укреплять, иначе завалит меня тут в один день, и замёрзну, как пескарь во льду.
С утра принялся за дело. Сначала проверил, где самые большие щели. Нашёл — в углах, у входа, да и в самом настиле пола. Где смог, законопатил мхом, забил водорослями, в щели запихал тряпьё, что осталось.
Крыша была хуже всего. Парусина, натянутая сверху, уже не держала как прежде. Ветер подрывал края, трепал их, будто хотел сорвать. Взял жерди, привязал их сверху, прибил остатками верёвок, закрепил камнями. Теперь держаться будет крепче.
Внутри тоже доделал, что мог. Лежанку приподнял, настлал сверху мех от тюленя, чтоб хоть немного тепла задерживалось.
Снаружи вокруг стен набросал камней, завалил их песком, придавил досками, чтоб не снесло. Будет хоть малая защита от порывов.
Гляжу на свою работу — не дом, не изба тёплая, но теперь не так страшно ждать в ней ночи.
Зима идёт. Надо встретить её стоя, а не дрожа под ветром.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но теперь не до счёта
Нашёл след.
Большой, глубокий, лапа шириной с добрый ковш. Медведь. Видно, учуял запах мяса.
Теперь всё меняется. Теперь не только холод враг, но и зверь, что ходит по этим землям.
Надо готовиться.
Вяленое мясо снял, спрятал в хижине, завалил камнями. Жир, что растопил, убрал подальше, чтоб не тянуло запахом.
У входа кучу камней сложил — если придёт, хоть чем-то отбиваться. Палку заострил, пику сделал — слабое утешение, но хоть что-то.
Теперь ночью спать буду чутко.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но жажда напомнила о себе
Сегодня понял, что беда приходит не только в зверином обличье. Воды не стало.
Раньше спускался к ручью, набирал, сколько надобно. Теперь он замёрз, схватился сверху ледяной коркой. Думал, пробью, а подо льдом пусто. Вода ушла вглубь, спряталась, и не добраться.
Морская не годится — от неё горло встаёт, будто песком засыпано. Снег ещё не пошёл, чтоб его топить. Осталось два пути: либо рубить лёд да искать воду глубже, либо добывать её из самого льда.
Взял топор, пошёл к берегу. Там, где раньше вода стояла, лёд толще. Ударил раз, другой — крепкий, держит. Только с пятого удара пробил, и между трещинами потемнело. Запустил руку — холод кусается, но вода есть.
Набрал немного, унёс в хижину. Завтра придётся делать запасы, набирать больше, топить лёд, пока силы есть.
Холод холодом, но без воды человек не живёт.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но мог бы стать последним
Пришёл.
Ночью услышал — хруст, тяжёлый топот, потом рыканье, низкое, грудное. Вылез из хижины, в руке заострённая палка, в другой камень. Сердце бьёт в горле.
Стоит у входа, здоровенный, мех белый, лапы как весла, смотрит. Учуял мясо, не уйдёт просто так.
Кидаю камень — рычит, делает шаг. Кидаю ещё один — поднимается на задние лапы, ревёт.
Когда бросился, едва успел шагнуть в сторону, но удар передней лапы сбил с ног. Земля крутанулась, грудь заломило, в глазах темнота.
Лежу. Дышать трудно. Боль в боку острая, будто нож вогнали. Ладонь слабо слушается, но касаюсь — тепло, липкое.
Он над мной. Пасть открыта, зубы, как ножи. Не думая, вонзаю палку ему в брюхо, толкаю изо всех сил. Визг, ревёт, пытается ударить лапой, но уже ослабел. Толкаю сильнее — он заваливается набок, бьётся в судорогах, потом замолкает.
Ползу в хижину, оставляя за собой дорожку крови. Разрываю зубами кусок парусины, заматываю бок, жму, сколько есть сил.