Жжёт, мутит, но кровь остановилась.
Жив.
А медведь теперь мой.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но зима уже в шаге
Раны затягиваются. Кожа вокруг покраснела, местами зудит, но крови больше нет. Бок всё ещё тянет, особенно когда поднимаю что тяжёлое, но уж не та боль, что в первые дни.
Чем лечился? Как мог. Первое время просто мыл снегом, чтоб грязь не завелась. Потом стал прикладывать тряпки, вымоченные в горячей воде — читал однажды у лекаря, что тепло вытягивает дурь из раны.
Но парусина кончилась. Последние клочья пошли на повязки. Надо было искать, чем заменить.
Сначала пробовал мох — собирал, выжимал воду, прикладывал, но от него толку мало. Тогда вспомнил про водоросли. Набрал у берега, промыл, высушил у огня. Приложил — вроде помогает, по крайней мере, не хуже парусины.
Тушу медведя обработал, как смог. Кожу снял, но без ножа чисто не отделить, местами порвалась. Мясо часть ел сразу, часть вялить поставил. Жир топлю и в лампу пускаю — теперь не сижу в темноте, огарок даёт свет.
Смотрю на хижину, на себя — живой. Значит, пока ещё держусь.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но солнца больше нет
Тьма.
Не просто ночь, что сменяется утром, не просто сумрак, что рассеивается, а настоящая, бесконечная, чёрная тьма. Она давит сверху, заползает в углы, растекается под крышей, забирается в мысли.
День ушёл. Солнце не показывается уже давно, не пробивается ни луча, только серое марево встаёт на короткое время, будто напоминая, что свет был когда-то. Теперь всё во власти холода и ночи.
Выходишь за дверь — не видишь ни камней, ни снега под ногами, ни рук своих. Только ветер, вой, бескрайняя пустота. И не поймёшь — то ли стоишь на земле, то ли паришь в самом аду.
В хижине теплее, но ненамного. Треск жира в лампе, слабый оранжевый свет — вот и всё, что осталось от дня. Даже время сбилось, неведомо, сколько прошло часов, дней.
Тишина. Глухая, плотная, как саван.
Я не боюсь зверя, не боюсь голода, но боюсь этого мрака. Он медленный, вязкий, затягивает, делает мысли тяжёлыми, заставляет задумываться о том, о чём думать нельзя.
Считаю вдохи, слушаю, как сердце стучит, прикасаюсь к доскам, чтоб помнить, что я ещё здесь.
Тьма окружает, но пока не взяла меня.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, ночь не кончается
Я пишу. Пишу, чтобы помнить, что ещё жив. Чтобы видеть перед собой слова, а не только эту бесконечную черноту.
Темень давит. Тишина пуще холода пробирает. Днём, если это можно назвать днём, едва-едва проступает бледный отсвет за горизонтом, но это не свет, а насмешка. Не понять, утро ли, вечер ли. Всё смешалось, как в дурном сне.
Без света голова пуста. Мысли кружат, но ни за одну не ухватиться. Казалось бы, лишь бы выжить — топить жир, есть мясо, греться, но теперь это уже не главное. Главное — не дать тьме взять верх.
Лампа моя, если её так можно назвать, едва тлеет. Брал глину с берега, высушил её у костра, слепил что-то вроде миски, залил жиром. Края неровные, но держат. Фитиль — скрученная нитка от парусины, промоченная в жире. Света даёт мало, но достаточно, чтобы видеть бумагу перед собой.
Руки дрожат, когда пишу. То ли от холода, то ли от того, что слишком долго был в одиночестве. Иногда ловлю себя на том, что вслух читаю то, что пишу, будто бы говорю с кем-то.
Я здесь. Пока ещё здесь. Пока ещё пишу.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, ночь всё так же без конца
Ветер воет. Не завывает, не шумит — воет, как раненый зверь, как грешная душа в аду. Гнёт стены, стонет в щелях, рвётся внутрь, будто хочет сорвать крышу, выдуть из хижины тепло, меня самого унести в темень.
Сегодня он сломал дерево. Единственное, что росло близко. Сначала трещало, кряхтело, будто сопротивлялось, а потом с глухим стуком рухнуло в снег. Не видел, но услышал. Этот звук разорвал тишину так, что я вздрогнул.
Вышел — вокруг только тьма, и в этой черноте встаёт белый силуэт — поваленный ствол, раскинутые, как мёртвые руки, ветки. Раньше, когда выходил, хоть этот чахлый ствол стоял, будто напоминание, что есть ещё жизнь. А теперь его нет.
Снова спрятался в хижине.
Пламя в лампе дрожит, трепещет, будто тоже боится, что ветер доберётся до него. Света почти нет, тени по углам стали гуще.
Я давно не слышал ничего живого. Ни птицы, ни зверя. Только этот вечный вой.
Мне страшно.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, ночь всё ещё длится
Стало хуже.
Ветер рвёт, стенает, точно хочет разнести всё вокруг. Холод пробирает до самых костей, так что ни сидеть, ни лежать нельзя, зубы стучат сами собой. Я уж думал, что привык к морозу, но он, видно, только сейчас показал свою настоящую силу.