Очаг мой слаб, как и я сам. Лампа чадит, даёт мало тепла, и огонь в ней норовит погаснуть. Хижина насквозь продувается — мох в щелях задубел, камни от ветра вымерзли, будто ледяные. В ночи слышу, как ветер ходит вокруг, тычется в стены, пробует их на крепость.
Надо спасаться, иначе не протянуть.
С утра, если это можно назвать утром, стал укреплять очаг. Вынес угли, сложил их в ямке ближе к земле, обложил камнями, чтоб не развеивало жар. Нашёл ещё несколько плоских камней, разогрел их, занёс внутрь, положил у стен — от них хоть какое-то тепло идёт.
Всю хижину засыпал снегом, как мог. Пусть он холодный, но зато ветру труднее будет пробиться. Вход завалил досками, оставил лишь узкую щель, чтоб можно было протиснуться. Теперь здесь темно, даже когда лампа горит, но это лучше, чем мороз.
Света больше нет. Всё в этом мире слилось в одно — тьму, ветер и холод. Только огонёк в лампе ещё жив. И я с ним.
.Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день… ночь… всё одно
Я больше не знаю, когда день, а когда ночь. Тьма не уходит, и от этого кажется, что времени вовсе не осталось, что я застрял в каком-то промежутке, где ничего не меняется. Лампа горит тускло, тени по стенам будто живые, шевелятся, когда я моргаю.
Я плохо сплю. Лежу, закрываю глаза, но сна нет, только гул в голове. Иногда кажется, что слышу шаги за стеной, чей-то голос, тихий, как скрип снега под ногами. Но знаю — это ветер играет со мной.
Молюсь по ночам. Шёпотом, не вслух, но повторяю одни и те же слова, чтобы хоть за них ухватиться, чтобы не потерять себя в этой бесконечной тьме.
Иногда мне кажется, что я уже умер, и просто не понял этого.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, ночь не кончается
Буря пришла внезапно, будто всю злость небесную выплеснула разом. Ветер не просто выл, он бился, крушил, ломал, рычал так, что хижина дрожала, скрипела, будто сама готова была сдаться. Снег летел стеной, залеплял всё, не давал дышать, шёл из всех щелей, пробирался под одежду, под кожу, внутрь.
Когда очнулся — лежал под снегом. С потолка сорвало парусину, стены осели, одна сторона крыши рухнула. Ветер врывался внутрь, заметал всё, что можно, тьма сгущалась, будто живая.
Выбрался.
Вокруг — белое, всё белое, без края, без конца.
Сел в снег, чувствуя, как холод пробирает, и вдруг рассмеялся. Громко, надрывно, так, что самому страшно стало. Говорил сам себе, вслух, как сумасшедший: «Теперь воды у меня вдоволь! Теперь не надо долбить лёд, не надо искать лужи! Только бери снег, топи, пей!»
Смеялся, пока не захрипело горло, пока слёзы не потекли, пока не понял, что если не встану — так и останусь тут, в снегу, с этим диким смехом.
Поднялся.
Начал чинить. Собирал по ветру обломки, снова укреплял стены, утрамбовывал снегом дыры, поднимал крышу, как мог. Верёвки натягивал дрожащими руками, забивал камнями.
Я теперь сам, как этот дом. Пока держусь — жив. Стоит рухнуть — не поднимусь.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день... день?
Вышел из хижины, как всегда, в темень. Поднял голову — и замер.
Над горизонтом, едва-едва, тонкой полосой — свет. Настоящий, тёплый, золотой.
Смотрел, не дыша.
Может, морок? Может, сон? Может, голову так кружит от голода?
Заморгал, огляделся. Снег всё такой же, ветер всё такой же. Но свет не исчез.
Солнце.
Стоял, пока оно не скрылось. Потом вернулся в хижину и ничего не записал.
Сейчас записываю. И всё равно не верю.
Запись писаря Фёдора Пустозёрова
Год 1694, день неведомый, но теперь есть надежда
Солнце.
Я видел его снова. Не призрак, не игру света в снежной пелене, не обман усталого рассудка, а самое настоящее солнце.
Вышел из хижины, как делал каждый день, уже без надежды, больше по привычке. Мороз щипал лицо, воздух был сух, звенел, как натянутая струна. И вдруг — на горизонте, там, где давно была лишь пустая темь, проступила полоска света.
Стоял, боясь моргнуть. Оно медленно поднималось, едва отрываясь от земли, бледное, слабое, будто само не верило, что может сюда вернуться. Я смотрел, не дышал, пока оно не исчезло вновь, скрывшись за горизонтом, оставив после себя только тонкий след в небе.
Но оно было.
И если было сегодня, значит, будет и завтра. Пусть на мгновение, пусть робко, но оно придёт.
После стольких дней, недель, после этой бесконечной, вязкой тьмы, я увидел свет.
Я ещё жив.