— Ложись!
Взрыв раздался одновременно с предупреждением об опасности, в ушах зазвенело, и над его головой начала медленно оседать гора, нет, это не сон, динамит — это реальность, теперь он знал, кто побывал на его жиле и как они это делают.
4
Я не попался на глаза контролеру, не разбил голову, когда поезд входил в туннель, и благополучно добрался до станции Тораль-де-лос-Вадос, знакомые места, решение сойти здесь возникло внезапно, в голове полный сумбур, куда идти, собственно говоря, я не сошел в Понферраде не потому, что отсюда ближе, просто решимости не хватило и не хотелось толкаться в толпе, в Понферраде сходила тьма народа, сотни людей стояли растерянные на перроне, целые семьи, сбившиеся в кучу вокруг отца, не выпускавшего из рук, на всякий случай, деревянный чемодан, только самое необходимое из скудного скарба бедняков, они хотят найти вольфрам, бедные крестьяне из горных деревень, потом и кровью зарабатывающие свой хлеб, палимые солнцем несправедливости, нет, я не хотел очутиться среди них, чувствовать себя приезжим в этих местах; поезд тронулся, а вот и мост через реку Силь, над ней возвышается монастырь ордена тамплиеров, монахиня, ехавшая со мной в одном вагоне, не упустила случая показать свою эрудицию, подкрепленную дипломом об окончании среднего учебного заведения.
— Pons ferratum по-латыни — «железный мост», поэтому римляне и назвали город Понферрада.
Ее спутница, готовившаяся принять обет, тоже решила лицом в грязь не ударить.
— А провинция Леон названа в честь Седьмого Легиона римлян, Legio Séptima, а не в честь страшного льва, как думают многие.
Их бесконечные молитвы с перебиранием четок, длинные косынки, взлетающие при каждом движении, утомили меня, но я испытывал к ним благодарность за бутерброд, который помог заморить червячка после суток поста. Сойдя в Торане, я весело помахал им рукой:
— До свидания!
И добавил уже не так весело:
— Вас, наверно, заждались в монастыре.
Меня никто не ждал, я был одинок, самое страшное в жизни человека — одиночество, говорят, еще страшнее не иметь возможности побыть одному, не могу сказать, не испытал; не знаю, сколько бы я стоял так, глядя на виноградники, если бы мимо не проезжал на своем грузовичке Овидио, перевозивший багаж из Тораля в Какабелос, он сильно постарел, больше даже, чем его допотопный «форд», но я его сразу узнал.
— Подбросите в Какабелос?
— Ты кто? Знакомое лицо, черт возьми, никак не вспомню.
— Аусенсио.
— Ах ты боже мой! Хосе Эспосито, приемный сын Виторины Гальярдо из Килоса, садись, парень, садись! А где твои вещи?
— Я налегке.
— Сколько воды утекло! Ты откуда, если не секрет?
— Секрет. Я и сам не знаю, откуда я.
Мой ответ сразу отбил у него охоту разговаривать, я залез в кузов, примостился между двумя тюками, и мы больше не обмолвились ни словом, не помню даже, сказал ли я спасибо, когда он высадил меня на площади, волнение овладело мной, нервы были напряжены, я стоял в центре небольшого прямоугольного скверика с оградой, увенчанной четырьмя каменными шарами, нелепыми, но полными очарования незабываемых воспоминаний детства, на эти шары карабкались целые поколения мальчишек, а напротив стояла, как и семь лет назад, аптека, огромная вывеска, колонны у входа, в витрине все та же гигантская бутыль с ползающими пиявками, — они-то хоть новые? — в детстве я их боялся, а когда подрос, сам ездил на велосипеде за ними на берег реки Куа, — а кто еще поехал бы? — довольно долго я стоял в нерешительности и все-таки вошел, аптека, как обычно, была пуста, погруженная в уютный полумрак, все как прежде, и этот запах, который я вдохнул полной грудью, здравствуй, сказал он мне, добро пожаловать домой, здесь и в самом деле был мой дом до того проклятого дня, когда меня увезли на грузовике вместе с другими парнями, а Лусиано остался, его мозги растеклись по асфальту, незабываемый запах: смесь камфары, рыбьего жира и всяких экстрактов, сильнее всех запах сахарных сиропов, Хуан Социалист говорил, что сахар — единственное лекарство бедных, а я ему рассказал про лекарства, которые готовил мой приемный отец дон Анхель, он все умел делать, от настойки из опиума до болеутоляющих таблеток, у него был сердечный эликсир экстра-класса для богатых и другой для бедных, вся разница заключалась в цене, у тех, кто может платить, я беру дорого, а у кого нет ни гроша, тем даю даром, к сожалению, чем дороже лекарство, тем оно лучше действует, люди сошли с ума, все, на чем нет ярлыка с ценой, ничего не стоит, например, чего стоит сейчас дружба, говорил дон Анхель; недаром он разорился, но ни разу в жизни не попрекнул меня куском хлеба; я стоял в аптеке во власти воспоминаний и дрожал, следом за воспоминаниями появился и дон Анхель собственной персоной, он возник как призрак из-за портьеры, увидев меня, он застыл, не в силах произнести ни слова, а потом раскрыл свои объятия, никогда в жизни еще не было так хорошо.