— Если бы только это…
Мне больше не приходило в голову ничего хитроумного, но и молчать было нельзя, ею снова могло овладеть отчаяние, мы шли по правильному пути, однако сказывалась усталость трех бессонных ночей, я совсем отупел, и тут меня осенило, надо использовать самое универсальное средство.
— Я тебя люблю.
— Я тоже.
— Я люблю тебя сильнее, чем…
Она прислонилась головой к моему плечу и заплакала, и я с радостью заметил, как она освобождается от своего дурманного сна, я даже решился отпустить ее запястье и успокаивающе похлопал ее по спине, под рукой я вновь ощутил нежную кожу, ее кожу, она вернулась из долгого путешествия, если человек плачет, значит, он держится за жизнь.
— И не любить тебя не могу, и покончить с собой не в силах, что же мне делать?
Я страшно обрадовался, увидев старого друга, льва с золотой гривой и быстрыми крыльями, он как всегда был прекрасен и добр, несмотря на свою массивность, он ластился к нам, как избалованный котенок, заигрывал с Бумом, и они весело терлись друг о друга мордами, останься с нами, дружище, и помоги мне, в твоей силе наша единственная надежда, сделай так, чтобы она бросила нож.
— Если надо выбирать между грешной жизнью и грешной смертью, тогда сомнений нет, будем жить, будем жить вместе.
— Как брат и сестра?
— Как муж и жена.
— Так нельзя.
— Но если никто об этом не знает…
— Об этом знает вся семья!
— Твоя мать знает про тебя, а Виторина про меня, если мы им ничего не скажем, то каждая из них будет оставаться в неведении относительно другой.
— Они могут догадаться.
— Вполне возможно, но у бедняжек и своих проблем выше головы, им не до того.
— А если Хелон проговорится?
— Вот уж нет, когда он напьется, то говорит с богом на ты, но он не может рассказать того, чего не знает.
— А Карин?
— Ну, а он и подавно.
— Они все узнают, вот увидишь, давай себя убьем!
— Прекрати истерику!
Нет, то была но истерика, просто она ужасно страдала, слезы снова покатились по ее щекам.
— Между прочим, дон Гильермо оставил тебе бумагу, по ней ты получишь в собственность его ферму, но, может, бумажка липовая?
— Какая разница! Если у нас отнимут этот дом, мы уедем в Мексику, напишем Камино, и она нам что-нибудь подыщет. А можем в Аргентину податься или еще куда.
Не мог я обманывать Ольвидо своими оптическими трюками, но мне хотелось ее убедить. Колдунья дала мне в свое время отвар, чтобы я стал добрым, настоящим человеком, сейчас это должно принести свои плоды, ты выберешь между добром и злом, мне это абсолютно ясно, для нас добро в том, чтобы жить вместе, нет в этом ничего зазорного, и мы никому не причиним зла.
— Я хотела бы жить здесь, на моей земле.
— Прекрасно, будем жить здесь.
— Если бы все не было так ужасно! Если бы мы могли так поступить!..
Она уже созрела, чтобы принять решение, ей нужна моя помощь, и я сказал твердо и решительно, потому что в такой момент только так и можно убедить.
— Мы можем.
Ольвидо не ответила, но в ее глазах я прочел послание, которое она написала мне до того, как решилась нарисовать родинку, какой же я болван, ведь ключ к решению в моих руках, я с силой обнял ее, стал ласкать ее кожу, ее шелковую кожу и затем с осторожностью расстегнул крючки на юбке. И вновь любовь овладевает всем моим существом, и я медленно боа остатка растворяюсь в ней. Она вздрогнула, звякнуло, ударяясь об пол, лезвие ножа, и сердце мое подпрыгнуло от радости, наш приятель лев счастливо улыбнулся и расправил крылья, ему уже не надо больше возвращаться в свое убежище на Поляну Ритуальных Танцев, сжимая в объятиях ее обнаженное тело, я чувствовал себя неуязвимым, наш праздник состоится, и все пойдет прекрасно, мы уже причалили к берегу, и теперь, когда нас соединят брачные узы, судьба превратится в нашу союзницу, каким бы могущественным человеком ни был Адольф Гитлер, дважды он умереть не может.
А. Миролюбова
Волчья пена
1944 год. Весь мир охвачен великим сражением, в ходе которого уже наступил перелом. А в Испании последние залпы братоубийственной войны, развязанной фалангистами, отгремели пять лет назад. Война эта унесла миллион жизней, — первый на счету фашизма, но — мертвые оплаканы или прокляты, побежденные покинули страну, или заперты в тюрьмах, в «исправительных» трудовых лагерях, или скрываются, уйдя в глубокое, иногда пожизненное, подполье. Уцелевшие же вернулись не теми, какими ушли: люди, чьи судьбы изломала война, хотят, наконец, жить — наслаждаться богатством, покоем, любовью. Ради этого они, привыкшие рисковать, готовы на все. И вот в гористом округе Бьерсо, провинция Леон, еще со времен Римской империи славившемся богатством своих недр, наступает Год Вольфрама.