Однако испанская война еще ждет своего подлинно эпического осмысления: писатели, обращаясь к этой теме, порой освещают события отрывочно, через сознание отдельно взятого индивидуума, причем сознание чаще всего маргинальное, принадлежащее случайному очевидцу событий, человеку, не способному разобраться в расстановке сил.
То же самое, собственно, происходит и в романе Рауля Герры Гарридо, более того: война как таковая не описывается в романе никак, если не считать скупых воспоминаний главного героя, который отправился «защищать Бога и Испанию», но, попав в плен к республиканцам, влился в их ряды. Интересно, что сам этот факт — совсем не определяющий в судьбе героя: то есть в событийном плане именно участие в гражданской войне на стороне республиканцев привело его в концентрационный лагерь, но логический ряд, который обычно сопровождает такого рода биографические детали и непременно присутствует в других испанских романах о войне, в этом романе пе выстроен. В других романах есть четкое осознание того, что в «роковые» эпохи личность слита с историей, с ее трагическим, необратимым ходом. Мысли, слова, поступки героя, действующего в романе о войне, привычном читателю, обусловлены сознательным выбором позиции по ту или иную сторону баррикад, или же, если выбор был сделан под влиянием сиюминутного импульса, осознание верности его или ошибочности приходит позднее, занимая в романе значительное место.
У Герры Гарридо этого нет: для героя принадлежность к той пли другой воюющей стороне определяется «не идеалами, а географией»: если бы отряд новобранцев, к которому он принадлежал, отправили не в Астурию, а в Бургос, его судьба сложилась бы иначе. Вся война для пережившего ее героя — «самая дурацкая на свете». Случай решает, кому выжить, кому умереть (какой бессмысленной выглядит гибель Лусиано, лучшего друга героя). Случай решает, быть ли человеку на гребне жизни, в центре событий, или за колючей проволокой лагеря.
Однако в послевоенной действительности, которая в романе обрисована более детально, Герра Гарридо видит возможность выбора — осознанного ли, инстинктивного, — выбора перед лицом захлестнувшего страну насилия: остаться Человеком или обратиться в Зверя. Сент-Экзюпери, посетившего Испанию во время военных действий, более всего поразила нелепица и дикость происходящего, то, что «сама сущность человека как неповторимой личности предана забвению». В послевоенной Испании эту «неповторимую личность» продолжали всячески унижать и растаптывать. В романе Герры Гарридо немало сцен насилия, бессмысленной жестокости, поругания не только человеческого достоинства, но и (что особенно страшно для католической страны) церковных святынь. Причем насилие в романе не стихийно, не хаотично: олицетворением его выступает сам Порядок, установленный победившим франкизмом, четко отлаженная и безупречная в действии машина для подавления и угнетения.
С первых страниц романа кажется, что такая машина необходима: жандармы защищают крестьян от банды «беглых», предводительствуемой неким Хснадио Кастиньейрой, уроженцем здешних мест, прозванным «Чарлот» за сходство с Чарли Чаплином. Но как это делается?
У грозного бандита есть совершенно безобидный, беззащитный брат Мануэль, Лоло; время от времени его вызывают в жандармерию и пытаются «склонить к сотрудничеству», при этом не стесняясь в средствах. В стычке, которой начинается книга, жандармы захватывают одного из бандитов — бывшего пономаря Эваристо. Другой служитель Бога, всеми уважаемый дон Ресесвинто, дает против Эваристо ложные показания, их подписывают четверо понятых, крестьяне близлежащего селения.