— Ты меня знаешь?
У стойки напротив стоял Пепин, по прозвищу Галисиец, из бригады «Газ», глаза его метали молнии.
— Простите, в газетах о вас не писали.
— Запомни: никогда больше не попадайся на моем пути, а то газеты опубликуют твой некролог.
— Что тебе заказать? Фирма угощает.
— Берегись, в горах я собью с тебя спесь.
Круто повернувшись, он вышел из импровизированного казино, оставив за собой длинный хвост пересудов, интересно, что он ощущал под моим взглядом, бред какой-то, через стеклянную стенку казино я снова увидел стайку девушек, которые преследовали меня весь день, привет! все неприятности остались позади, меня ждет свидание, долой ничтожные заботы и да здравствует счастье!
— Ольвидо!
Она вырвалась из круга подружек — бедняжка, как трудно скрывать свое нетерпение — и бросилась ко мне.
— Аусенсио, наконец-то!
— Мне так хотелось видеть тебя…
— А мне? Я даже видела тебя во сне.
— Любовь моя.
— Знаешь, что мне приснилось?
— То же, что и мне: что мы наконец одни и очень счастливы, гуляем с тобой по дороге в Карраседо и доходим до одного красивого домика, это наш дом, мы входим туда и…
— Нет, все было не так.
Она взяла меня за руки и быстро поцеловала в губы, молчи, не надо ничего говорить, смелый жест с ее стороны, я был счастлив.
— Давай погуляем.
— Я должна тебе что-то сказать.
— Мы всегда должны что-то сказать друг другу, по крайней мере я.
— Но это не то, я должна тебе сказать такое, такое…
— Сенсационное известие.
Я пытался свести все к шутке, потому что испугался, лицо ее омрачилось, глаза горели, в ней чувствовалась тревога и настороженность.
— Мне трудно начать.
— Если это связано с моим поведением в «Долларе», не знаю, что тебе наговорили, клянусь тебе, ничего не было.
— Никогда не обманывай меня, я умру, если ты мне изменишь.
В ее голосе было столько отчаяния, что я испугался не на шутку, лучше бы она рассердилась, сказала, что я распутник, что она меня убьет, не зная точно, о чем идет речь, я поспешил заверить ее:
— Никогда я тебе не изменю, мы с тобой помолвлены.
— Правда?
— Святая правда.
— Не знаю, как сказать тебе…
— Мы должны все говорить друг другу, между нами не должно быть тайн и лжи, понимаешь?
— А если правда причинит нам боль?
— Все равно. Правда может причинить боль, но в ней наше спасение, наша сила и наше преимущество перед теми, кто молчит во имя приличия.
— Я так несчастна…
Ее глаза были полны слез, прекрасные слезы, она тяжело вздохнула, как будто ей не хватало воздуха, дорога шла в гору, вокруг простирались виноградники, ярмарка осталась внизу и казалась сейчас очень далекой, но не враждебной, я прижал ее к груди и выпил катившиеся по щекам слезы, понимая, что ничего дороже в жизни быть не может, как хотелось взять на себя ее тяжесть.
— Мне не позволяют встречаться с тобой.
— Кто? Твоя мать?
— Мама и дядя Анхель. Тебе он тоже не разрешит.
— Уже не разрешил.
— Как же…
— А никак, все, что может разлучить нас, просто не существует.
— Я обещала никому не рассказывать, но это так ужасно. Я убита, сердце рвется на части.
— Дон Анхель считает себя патриархом, главой семьи, но на нас его власть не распространяется.
— На меня распространяется, для меня он не патриарх, а… отец.
— Что?
Гром средь ясного неба, грязная история, но все равно, я не допущу, мы не обязаны платить за их грехи, черт с ними, с их слабостями и пороками, не мне их осуждать, но при чем тут мы, почему они хотят втянуть нас в свои делишки, я им в этом деле не помощник, еще одна любовная история, сколько их было у него, обычная любовная драма, нетрудно себе представить, нечто подобное, наверно, случилось и с моей матерью, она могла бы мне рассказать точно такую историю, если бы мы, конечно, когда-нибудь с ней встретились, он одинокий вдовец, со своими переживаниями, у нее не сложилась жизнь с мужем, они старались утешить друг друга и сами не заметили, как очутились в постели, старый дурак, мог бы, по крайней мере, предохраняться, что вы, что вы, об этом и речи быть не может, это грех и так вульгарно, такие вещи ниже нашего достоинства, ну а этот сеньор из Андалузии, законный муж, имя которого никогда не упоминается в доме, ужасный человек, он не пожелал быть третьим и смылся, вполне его понимаю, поведение дона Анхеля возмущало меня, какая беспомощность, строил невесть что передо мной, пытался искупить свою вину, свою отцовскую несостоятельность по отношению к Ольвидо, миндальничая с каким-то безродным Аусенсио Эспосито, верх бесстыдства, но меня ему не сломить, мы шли, взявшись за руки, погруженные в наши печальные мысли, усталость приносила облегчение, у цементного завода в Тораль-де-лос-Вегас пришлось пересечь железную дорогу и пролезть под вагонами, наконец, я решился перейти в контрнаступление.