— Сейчас я тебе покажу кое-что, связанное с моим сном.
— Не понимаю, почему он не разрешает нам встречаться, о тебе он говорит с большим уважением.
— Понятно. Тебя он хочет выдать за какого-нибудь богатого старика, с которым ты будешь так же несчастлива, как твоя мать.
— Он говорит, что я еще слишком молода, хотя моя бабушка вышла замуж в пятнадцать лет.
— Ольвидо, верь мне, нас никто не сможет разлучить.
Рука автоматически потянулась к заднему карману брюк, где лежал «Супер-Стар», это придаст мне силы, поможет поверить в самого себя, меня ничто не остановит, пусть только попробуют разлучить нас, им придется перешагнуть через трупы, она такая хрупкая и нежная, прозрачный бокал тончайшего стекла, вздрагивающий от прикосновения моих пальцев, остается только удивляться, как ее до сих пор не сломал этот грубый мир насилия, лжи и низких страстей, у нас нет секретов друг от друга, каждый из нас читает мысли другого, а ведь мы всего несколько раз встречались наедине, моя и ее любовь слились воедино, образовав прочнейший сплав, это навеки, до самой смерти, бог мой, будущее так мрачно, что легче думать о смерти, чем о жизни, но мы страстно хотели жить, и я сделал еще один шаг на пути к нашему счастью, стоя на пороге домика мистера Уайта.
— Входи, Ольвидо.
— Я боюсь.
— Здесь будет наш дом.
— Я боюсь.
— Ты должна постепенно привыкнуть к этой мысли, войти мы всегда успеем, в другой день, на следующий год, когда захочешь, когда это будет так же естественно, как дышать.
— Мой отец, дон Анхель, сама не знаю, как его теперь называть, не позволит нам даже дышать вместе.
— Пусть попробует.
Я вдруг почувствовал, что ненависть подобно удаву начинает душить меня, обвивается вокруг моего тела липкими кольцами, мерзкая рептилия выползла из своей тайной норы, царапала мою одежду, тело, впивалась в меня, мне стоило огромных усилий не разрядить в нее пистолет, вместо этого я погладил голову велико-ленного животного, к счастью, это был Бум, собака мистера Уильяма Уайта, по-английски его имя пишется с двумя гласными — Boom, он лизал нам руки, как будто бы знал нас всю жизнь, гостеприимный хозяин, в тот момент мы очень нуждались в гостеприимстве, еще немного доверия на алтарь нашей любви, нашей борьбы за счастье, Ольвидо осмелела и снова поцеловала меня в губы, мой язык впервые встретился с ее языком. Любовь мне подарила панацею — спасительную нежность кожи, бесплотно осязаемую мной.
Чудесное перевоплощение животных завершилось появлением прекрасного огромного зверя из семейства кошачьих с эластичным сильным телом, развевающейся гривой и длинным хвостом, мы пытались обнять его, это был не мираж, мы оба его видели, он пролетел совсем рядом с нашими слившимися телами, издал мощное рычание — зов счастья — и взлетел, сильный и непобедимый, к заходящему солнцу; сумерки осыпали нас своими розовыми лепестками, в наших сердцах распустились цветы спокойствия и веры.
14
Мать позвала ее в давно пустующую гостиную второго этажа, чтобы поговорить откровенно и подкрепить приказ материнской лаской и настойчивостью; Доситея опустилась на одну из качалок, дочь впервые в жизни села на другую, качалки предназначались только для взрослых, сюда давно никто не заходил, мягко покачиваясь и глядя в глаза Ольвидо, мать пыталась найти контакт с дочерью, как это непросто, Доситея вздохнула.
— Пойми, детка, мой брак был данью условностям, фарсом, он мне ничего не дал, даже чисто материально, твой отец… я хотела сказать, мой муж, был ветреный, пустой человек, деспот, за всю жизнь я не видела от него даже намека на нежность.