— Я думал, что не смогу об этом рассказать, ан нет, у меня будет вещественное доказательство, да еще какое!
Никто не обратил внимания на мелькнувшую как тень Литу, донью Манолиту, жену дона Ресесвинто, она вошла в церковь и бросилась обнимать тело священника, не обращая внимания на окружающих, обтерла его лицо, скрестила ему руки на груди, оправила на покойнике одежду и забрала пистолет, который он всегда носил в кармане сутаны, наверное, она потом избавится от него, бросит в колодец возле дома, там его уже никто не найдет, наличие пистолета объясняло, почему они вошли именно в момент, когда руки у дона Ресесвинто были заняты, они застали его врасплох во время богослужения, иначе, пожалуй, у него бы хватило времени выстрелить, знали, что при нем оружие, и к тому же он из тех, кто быстро соображает, так что случайности здесь исключены. Да, будет что внукам порассказать об этом празднике Пречистой девы!
— Бедняжка Лита, кто теперь ее утешит!
— Перестань причитать!
— Мерзавцы! Красные всегда будут мерзавцами!
Каждый, мешая другому, рвался что-то сделать, хотя делать-то было нечего, о покойниках говорили, как о настоящих святых, их и упрекнуть уже было не в чем, даже Рубино, о котором рассказывали всякие страсти, был в их устах невинным агнецом.
— Всегда достается самым порядочным.
Я нашел Ольвидо, и мы стали спускаться вниз, взявшись за руки, не говоря ни слова, я даже не упомянул о пятистах песетах, меня возмущало, что и двух тысяч не смогли собрать, я чувствовал себя виноватым и замаранным, по-моему, и остальные должны были испытывать нечто подобное, мальчишка из семьи Вальбуенов дал обет за свою мать, он пообещал, что поднимется к Пречистой деве в сапогах, набитых горохом, он и набросал в них вареный горох, а сейчас мы видели, проходя мимо, как парень сидел у придорожной канавы и вместо гороха клал камни, видно, хотел, спускаясь, разодрать ноги в кровь и тем самым избавиться от зловонного запаха вины и страха, я его прекрасно понимал. Мы уже были в роще Касареса, когда раздался первый удар колокола, он звонил по мертвым.
19
Если все-таки я отправился в горы, в Осенсию, так только потому, что Ховино пристал как смола, чуть ли не шантажировал меня, «идем, или я тебе даже понюхать не дам ни кусочка скалы в Сео», оправдываясь тем, что у меня дела, я хотел выглядеть перед самим собой циничным и жестким, но в конце концов согласился из чувства солидарности, беднягу Лоло, разумеется, отделают как следует, но, может быть, при свидетелях они не решатся его прикончить, с Ховино Менендесом он был в хороших отношениях, «кроме того, мне надо тебе кое-что сообщить конфиденциально, одну важную штуку, так что пойдем», и я пошел, нас и дюжины не набралось тех, у кого хватило смелости явиться к единственному здесь кирпичному зданию с белеными стенами и флагом над входом: все для отечества. Они даже не потрудились выставить часового, но зато в полном составе прибыли главные храбрецы деревни, бандиты из бригады «Газ», они расположились на площади между нами и домом-казармой, словно боялись, что мы пойдем на него штурмом, мы стояли в две шеренги друг против друга, совсем как на рыцарском турнире времен Айвенго, оружие запрятано в карманы, в глазах ненависть, воздух прямо-таки насыщен ядовитыми парами надвигающегося кошмара.
— Лоло, было бы лучше, если бы ты исчез.
— С какой стати? я никому ничего плохого не сделал.
— Смотри, как бы с тобой плохого не случилось.
О произошедшем в Драгонте уже знали все, и местные власти рвали и метали от ярости, то, чего не может быть, не может быть, кроме того, такое вообще невозможно, убийство четырех граждан — преступление, но то, что оно совершено в доме божьем, да еще к тому же и священника прикончили, это уже выпад против самих устоев власти, на такую наглость надо отвечать немедленно и по всей строгости, Мануэлю Кастиньейре, брату Хенадио, пытались вдолбить в башку, будет лучше, если ты на время исчезнешь, но Лоло, или, как его называли, Лоло Горемыка, чихать на все хотел, он жил в основном на то, что ему давала из милости семья Элоя Поусады, да еще получал от них дармовое вино, его и зацапали прямо у стойки, когда он наливался белым.
— Ты ведь не против того, чтобы пройти с нами, правда?
— А что я такого сделал?
— Да ничего, приятель, просто лейтенант хочет тебя кое о чем спросить, так, для порядка.
Было ясно как божий день, что Чавес не станет утруждать себя расследованием дела, мы видели, как он вошел в дом, морда кирпича просит, лохматые черные волосы нависли на лоб, а его квадратная челюсть, глядя на нее, мы понимали, ничего хорошего ждать от него не приходится, именно такая бывает у охотников на беглецов, сейчас она как-то особенно выдавалась вперед, чем больше он ее выдвигал, тем страшней становилось окружающим.