— Дело в том, что я должна вам кое-что объяснить, как бы это сказать получше…
— Слушаю вас.
— Это вам от моей хозяйки.
Чтобы как-то загладить вину или отвлечь монашку от появления Ольвидо, она подала ей засахаренные персики из Ледо, вообще-то она их купила здесь же, на главной площади, где торговали также бисквитами, продавцы ей показались не очень-то любезными, а уж хозяин лавки и вовсе был мрачен как туча, хорошо еще, она не сказала, что приехала из Бьерсо, города, где убили фабриканта Кустодио, она купила первое, что попалось под руку.
— Донья Доситея сильно захворала, но сеньорита ничего об этом не знает, вы меня понимаете, да? матушка Младенца Иисуса.
— Сестра Младенца Иисуса.
Кармен от стыда чуть сквозь землю не провалилась, опять пальцем в небо, но тут же совладала с собой, в смелости и упорстве ей не откажешь, а уж кому она друг, то навсегда.
— Дело в том, что донья Доситея хочет ее видеть, да и за домом присмотреть кому-то надо.
Сестрица оказалась очень тактичной, то ли из чувства деликатности, то ли входя в ее положение, а может, просто, чтобы служанка не шокировала своим присутствием находившихся в зале дам, она повела ее в соседнюю комнату, где их никто не мог увидеть.
— Подумать только, а мы ничего не знали! Неужели так серьезно?
Кармен выучила текст наизусть, «не то чтобы серьезно, но уж очень боли сильные, ревматизма ее доконала и жар сильный, в постели лежит, суставы все опухли и ходить совсем не может, аж криком кричит, растирания ей делаем все время. Вот тут в письме обо всем прописано, Аусенсио сам состряпал письмо на аптечном бланке, «это дон Анхель Сернандес Валька рее написал, аптекарь из Какабелоса, он сеньоре двоюродным братом приходится, тоже еле ноги таскает, бедняга, вот я и кручусь, сразу двоих обслуживаю, совсем замучилась, он говорит, пока растирания делаем, лучше, чтобы Ольвидита побыла дома, она уже взрослая и может подсобить, но только бы барышню не напугать, я ее подготовлю, а то еще подумает, что мамаша помирает, вовсе нет, хотя, но правде говоря, мне совсем не нравится, как бедняжка выглядит», она проговорила все без запинки доверительным тоном, сестра вроде клюнула на письмо с печатью аптекаря и слушала ее с любопытством, затем велела позвать Ольвидо, видно было, что ее интересуют какие-то подробности о семье Валькарсе.
— Я слыхала, что по линии Сернандесов это одна из самых богатых семей провинции, правда?
— Была богатой, но нынче времена иные, кто знает, сколько им еще придется хлебнуть…
— Дай Бог, чтоб не пришлось!
— У них и силов-то нет, чтобы выдержать!
Кармен пересказала сплетни, которые ходят у них
в городке о том, кто закладывает свое имущество, кто кому надолжал в карты, она не знала, о чем еще говорить, и, боясь молчания и новых вопросов, ухватилась как утопающий за соломинку: «До чего красивая картинка с Пресвятой девой, ну совсем как живая!», ой, а вдруг опять что-то невпопад сказала, и кто ее за язык дернул!
— Мне приятно, что вам понравилось, картину я сама написала, это копия «Матери Божьей во слав», знаете, я ведь веду уроки рисования.
Кармен вздохнула с облегчением, кажется, на сей раз она но опростоволосилась, монашке льстило, что ее похвалили.
— Ну до чего здорово!
Вошла Ольвидо и чуть не испортила все дело.
— Ольвидита, деточка!
Она бросилась к девушке с бисквитами и бурными объятиями, не давая ей и слова вымолвить, и начала гладить ее по лицу, только бы Ольвидо не выдала своего удивления, а она, Кармен, должна изобразить нежную любовь к барышне, которая у нее на руках выросла, поцеловав ее в щечку, она незаметно шепнула ей на ухо пару слов, пожалуй, этот момент был самым трудным, она сотни раз репетировала свою роль, обнимая Аусен-сио, к счастью, ее волнение казалось вполне естественным для человека, принесшего дурные вести.
— Меня послал Аусенсио, так что смотри не проговорись и подыгрывай мне.
— Кармен, вот так неожиданность! Ты почему здесь?
Как бы еще невзначай не назвать се Кармен Дешевка, Ольвидо вовремя прикусила язык, выжидая, что будет дальше.
— Ольвидита, душенька, не знаю, как и сказать тебе, только ради бога не волнуйся, твоя мать немного прихворнула…
— О, господи, не пугай меня, что с ней такое?