А ещё есть в её свирели то, что заставило Совьон перешёптываться с Тойву. И если — когда, это лишь вопрос времени, — Лутый выяснит, что именно, если драконья невеста сможет ему не то что помочь — хотя бы не мешать, — зачем ему красть пугливых, миловидных, обманчиво храбрых и глуповато заносчивых девушек?
— Хорошо, парень, — согласился Оркки. Он понимал, что от этого решения зависит жизнь Лутого, и не настаивал. — Делай как считаешь нужным.
Он поскрёб щёку в бороздках морщин — их у Оркки было не в пример больше, чем у Тойву, хотя предводитель был младше всего на год. Под одним из карих глаз пролегла складка, а пальцы начали привычно поглаживать остроконечную пшеничную бородку. Лутый хорош. Лутый ему как сын. Тяжело его отпускать.
Оркки Лис махнул рукой, развернулся и пошёл к своему коню. По жухлой траве заскрипели потёртые сапоги.
***
Всё. Кончился лёгкий путь. За их спинами высился синий хвойный лес, а реки делали поворот к югу — оставалось лишь пересечь бурный Русалочий поток. Тёмная с голубым высверком вода, а на ней — лёд, распавшийся на тающие плёнки. Граница Черногородского княжества — дальше начинались чужие владения. Русалочья река была глубокая и быстрая, вброд не перейти. И даже не переплыть: говорили, на дне спят белокожие утопленницы, выбирающиеся на берег, чтобы погреться под луной. И увлечь пригожих деревенских парней на мягкое ложе из водорослей.
Сильные пальцы Совьон запутались в чёрной гриве Жениха. Исполинская грудь коня колыхалась, а из прогалин ноздрей вылетал горячий воздух. Верный, грозный вороной: он чувствовал этот сладковато-гнилостный запах, смешанный с тиной и шелестом камышей.
Прежде чем пересечь реку по деревянному мосту и покинуть княжество, суеверный Оркки Лис спешился и припал к идолу, поставленному почти у самой воды. Вырезанный из потемневшего дерева Римеке, божок-хранитель, ростом человеку по колено. Уходящие обмазывали сажей его искажённое личико и втыкали в землю ветки можжевельника и ежевики. «А девушке ты, значит, попрощаться не давал,» — подумала Совьон. Но весь отряд мало интересовала судьба драконьей невесты. Довезти бы — и довольно. А вот их будущее… Воины наблюдали за Оркки Лисом, опустившимся на колено и державшим головешку из костра. Он сделал всё как надо, оставил можжевельник и ежевику и, поднявшись, отряхнул руки.
— Едем.
Сказать им? Предупредить, что первый, кто окажется на том берегу, первым и умрёт?
Совьон знала, что ничего не скажет. Это её ноша. Порой ей открывались чужие судьбы, и она никогда не видела ни богатств, ни радости, ни любви. Только смерть. Первым на мост въехал Тойву — как глава отряда, и за ним медленно потянулись остальные. Совьон прикрыла глаза, а ворон на её плече закаркал и захлопал крыльями. Оркки Лис, державшийся позади Тойву, резко обернулся и прищурился.
Совьон замыкала шествие и стояла ещё у самого синего ельника. Не потому, что хотела, — Тойву приказал. А, может, ослушаться? Ударить Жениха в бархатные вороные бока и первой, в десяток могучих прыжков оказаться на том берегу? Нет. Совьон чувствовала, что у Русалочьей реки бродит не её смерть. А, значит, нельзя.
Неужели Тойву?
Скали, молодой человек, которого болезнь точила изнутри, тоже ехал по мосту, но не рвался вперёд. Он пропустил прихвостня Оркки Лиса и замер. Выглянул за разбухшие перила — на тёмную воду, лижущую берега. Мост был достаточно широк, чтобы Скали никому не помешал.
— Блажь, — бросил он. Не то всем, не то прихвостню Оркки. Совьон знала, что тот называет себя Лутым, но это — не имя. — Да кто поверит, что здесь водятся русалки? Бабий трёп, — и скривился от омерзения. Скали опасался оборотней, а про русалок говорил так потому, что они — женщины. Или когда-то ими были.
Конечно, трёп. Но если Совьон снова закроет глаза, то увидит тонкие девичьи ноги под мутной водой. Колышущиеся водоросли, пятна тлена, оборванные исподние рубахи. Ил, вплетённый в косы, рыбьи стайки под ключицами. Острые зубы, ошмётки губ.
У седого Крумра была смирная светлая кобылка, но на мосту через Русалочью реку она неожиданно понесла. Старик, охнув, перехватил поводья всё ещё крепкой рукой — и не сумел её удержать. Кобылка, вдохнув запах тины, испуганно заржала, забилась и, оттолкнув остановившегося коня Скали, — изо рта мужчины полилась жуткая ругань, — поторопилась к земле. Она обогнала коней Тойву и Оркки Лиса и, перемахнув через последние доски, перенесла хозяина на противоположный берег.
— Стой, дура! — Крумр натянул удила. Седые пряди хлестнули его по сильной спине. — Стой!
Светлая кобылка заржала ещё раз — жалобно и тихо. И остановилась, принявшись тревожно перебирать ногами.
— Ох, братцы, ну и дела, — Крумр вытер лоб медвежьей ладонью. И облегченно засмеялся.
Когда переправляли повозку драконьей невесты, за Крумром стояла уже половина отряда. Мост строили под телеги, и поэтому Тойву не выпустил ни Рацлаву, ни рабыню. Скрипели колёса с запутавшимися в них веточками лесной герани, им вторил мост. Совьон видела, как полная рука Рацлавы отдернула занавеску и девушка выглянула наружу. Жадно втянула приречный воздух, подперла кулаком белый с ссадиной подбородок. Сегодня Хавтора одела Рацлаву в платье — красивое, но куда более простое, чем в первый день. И Совьон зацепилась за него взглядом.
У каждого человека есть мелочи, открывающие его, будто свиток. У Тойву — сделанный женой оберег, у Оркки Лиса — потёртые сапоги с давней историей, о которой Совьон могла только догадываться. У его прихвостня — повязка на глазу и стебель дикого хмеля, иногда заложенный за ухо. Без сомнений, у драконьей невесты это — свирель, но было и что-то кроме. Совьон насторожено всматривалась. Она ведь почти поняла, почти…
Рукава. Длинные рукава, ниспадающие если не до земли, то хотя бы ниже бёдер. Ходила как-то по деревням сказка о юной колдунье: взмахнёт одним рукавом — выльется озеро. Взмахнёт другим — прорастёт дерево, а внутри него — меч-кладенец. Совьон чуть откинулась назад. Ах, вот оно что. Женщина привыкла доверять своим чувствам и, разобравшись, удовлетворённо выдохнула.
Но Рацлава заставляла вспомнить и другие сказки.
Жил в одном княжестве юноша. И он не был ни красив, ни силен, но стоило ему забить в барабан, не то где-то найденный, не то доставшийся в наследство, как все люди рядом с ним теряли разум. И набрасывались друг на друга. Юноша хохотал и, играя на барабане, раздувал распри и войны.
Одному тукерскому хану подарили рабыню. Девушка была хромой, но когда танцевала, браслеты на её запястьях и лодыжках издавали чистый, ни с чем не сравнимый звон. Суровый хан тут же полюбил хромую танцовщицу и сделал её своей ханшей.
Но сначала была, конечно, великая женщина, горная колдунья. Время не пощадило её имя, зато своим прозвищем — Певунья камня — она назвала всех, кто появился после. Голос Певуньи камня мог повторить любой звук в мире — трель соловья, рокот волн или гром. Она пела прекрасно и неповторимо, так, словно снимала кожу. Лоскут за лоскутом обнажала душу и управляла человеческой волей. Подчиняла ветра и пламя, моря, и, если она пела, даже камень не мог остаться равнодушным — так и появилось прозвище.
Все певцы камня были отмечены бессмертным даром, и в историях про них часто упоминалась кровь. Соперница хромой танцовщицы украла её браслеты, желая сплясать в них и вернуть любовь господина. Но браслеты размололи её руки и ноги. Купец, наслышанный о волшебном барабане, заполучил его обманом, а, пытаясь сыграть, изрезал и переломал все пальцы.