На кухне Палец стоял над большой кастрюлей и перемешивал кипящее молоко. Мия оттолкнула его и начала добавлять ингредиенты, осторожно отмеривая дозы, несмотря на спешку. Терять нельзя было ни секунды – каждый миг приближал Личинку и остальных к смерти. Но, как всегда, спутники в ее тени превращали девушку в сталь, и ее руки не дрожали. Первое правило ядоварения: плохо смешанное противоядие хуже, чем никакого противоядия.
Стражи положили Личинку на кухонную скамью. Девочка сильно побледнела и стонала, ее снова стошнило кровью.
– Смотрите, чтобы она откашливалась, ей нужно дышать!
Пот в глазах. Пульс громыхает под кожей. Личинка снова закашлялась, на ее губах лопнул ярко-красный пузырь.
– Личинка, продолжай дышать, слышишь меня?
Леона прибежала с большим овальным зеркалом, снятым со стены спальни.
– Это подой…
Мия выхватила его, взяла кухонный нож и сорвала раму с зеркала. Поднеся лезвие к задней стороне зеркала, начала яростно соскребать серебристое покрытие, сверкающие хлопья металла сыпались на кухонную скамью. Личинка снова закашлялась, ее голова безвольно болталась, словно у девочки сломалась шея.
– Ворона, она не дышит! – крикнула магистра.
– Личинка, не смей умирать! – рявкнула Мия через плечо.
Она собрала стружку нитрата и растерла ее в порошок с помощью ступки и пестика. Вновь оттолкнув Пальца, сыпанула порошок в кипящую смесь на плите, в воздухе почувствовался запах горящего металла. Девушка оглянулась через плечо, увидела, что Личинка бьется в конвульсиях в объятиях Леоны. С уст полились мольбы Черной Матери, Четырем Дочерям, всем, кто слышал.
– Пожалуйста, – шептала Мия. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Смесь была готова. Мия набрала полную глиняную чашку и повернулась к девочке. Личинка стала бледной, как труп, и неподвижной, как водная гладь. Глаза донны округлились, сорочку и руки забрызгала кровь девочки.
– Отнеси по чашке всем, кто отравился, – сказала Мия Пальцу. – Сперва тем, кто без сознания. Пусть сделают как минимум три глотка. Влей через воронку, если придется. Иди, иди!
Мия забрала Личинку из рук Леоны, часто дыша. Положив девочку на спину, вытерла кровавую пену с губ и открыла ей рот. Крепко держа чашку, влила щедрую дозу.
– Глотай, малышка, – прошептала она, массируя ей горло. – Глотай.
Личинка не слышала. И определенно не глотала. Мия посадила ее, противоядие полилось изо рта. Леона с магистрой помогли держать девочку, и, отклонив ей голову, Мия вылила еще немного снадобья в ее открытый рот.
– Глотай, Личинка, – взмолилась она. – Пожалуйста.
Мия массировала девочке горло, затем слегка встряхнула ее. Личинка не реагировала, не шевелилась, не дышала. Просто безвольно висела в руках, как сломанная кукла. Клинок в Мие уже видел все это прежде. Но девушка в ней, та, которая смотрела на Личинку и видела в ней бледное отражение самой себя, отказывалась в это верить. Она молилась о чуде, как в книгах, которые читала в детстве. Чтобы к ним приехал принц на белом коне и разбудил Личинку поцелуем. Или крестная фея с полными карманами магики, исполняющая желания.
Мия почувствовала жаркие слезы в глазах, огромный груз на плечах. В ее горле нарастал крик, но слова срывались шепотом:
– Пожалуйста, малышка.
«Забавно, но когда лишаешь мира человека, то забираешь не только его, ведь так?»
Леона посмотрела на Мию, ее глаза округлились от шока, по щекам стекали слезы.
– …Ворона?
«Ты забираешь все, что он значил для этого мира».
– Пожалуйста, – взмолилась Мия.
«Ты когда-нибудь думала об этом?»
Чашка выскользнула из ее пальцев и разбилась об пол.
«Ты когда-нибудь думала об этом?»
Глава 27
Раскол
Мия не помнила, когда она в последний раз по-настоящему плакала.
Проливала пару-тройку слез время от времени, но это сложно было назвать горем. Настоящим первобытным горем, когда всхлипы просто вырываются изнутри, сотрясая тебя до костей и оставляя после себя лишь пустоту. Она не плакала, когда провалила последнее испытание Церкви. Не плакала, когда Эшлин убила Трика. Не плакала, когда Духовенство провело тихую мессу и закрыло пустой склеп юноши в Зале Надгробных Речей.
Она, видите ли, не умела скорбеть.
Вместо этого Мия предпочитала бушевать.
Она стояла в лазарете над безжизненным телом Личинки, и ее живот крутило от злости. Девочке расчесали волосы и вытерли кровь с лица. Она выглядела так, будто спала. Рядом с ней, такой же умиротворенный, лежал Отон. Глаза крупного итрейца были закрыты, морщинки от беспокойства, испещрявшие его лицо, когда он боролся на песках, ныне разгладились.