Он как будто вплотную прикоснулся к тем сферам государственной жизни, о которых имел представление, что сферы эти существуют и что действуют в них необыкновенные, недосягаемые по уровню знаний и интеллекту люди; но люди эти были так обыкновенно просты, доброжелательны и приятны и открытие это так возбуждающе-радостно действовало теперь на Бориса ("Да, да, не боги горшки обжигают", - повторял он это известное, что отражало суть его размышлений), будто он был уже приобщен к тем сферам, в которых предстояло ему блестяще, как он надеялся, проявить себя. Он чувствовал в себе ум, силу, энергию, как бегун, вышедший на стартовую дистанцию; и так как до сигнального выстрела было еще время примериться и осмотреться, Борис не без гордости оглянулся на то свое прошлое, которое было - жизнью его в деревне, было - теми корнями, которые, дав ему энергию, ум и силу, помогли выбраться сюда. Жизнь отца, как и сестер и братьев, разъехавшихся по стране и писавших ему, как и московская (студенческая) жизнь Романа и своих, по институту, друзей, из которых первым был и оставался Матвей Кошелев, определившийся в журналисты-международники, но пока не выезжавший еще за границу, - все это было таким далеким сейчас от Бориса. Он тряхнул головой, сбрасывая будто что-то, и подошел к жене.
Но он не мог сказать ей, что в эти минуты так радостно волновало его; он понимал, что нельзя было делать этого и что никакой фразой (наподобие: плох тот солдат, который не мечтает стать маршалом) не сможет оправдаться за эти свои мысли перед женой.
- Что говорят врачи? - спросил он, бросив взгляд на ее живот и сейчас же посмотрев в глаза ей. - Скоро?
- Ждешь?
- Да.
- Мама сказала, завтрак готов, - вместо того чтобы продолжить разговор о беременности, уклончиво ответила Антонина.- Ты знаешь, у нас не принято опаздывать. - И в то время как она произносила это строгое, что должно было вразумить мужа, глаза, устремленные на него, говорили другое, что она любит его. "Да, да, - говорили ему ее глаза, - ты не должен сомневаться".
- Опаздывать всегда дурно, - улыбнувшись, заметил Борис и, продолжая удерживать ее за плечи возле себя, направился с пей в столовую, где все уже были в сборе и ждали их.
XXVI
За завтраком внимание всех опять было обращено на Бориса.
"Утер нос, уте-ер", - весело говорил тесть-генерал, вспоминая вчерашнее и в шутку называя Бориса то советником-посланником, то послом. Дипломатическое звание это можно было условно приравнять к званию маршала или по меньшей мере генерала с маршальской звездой, какое имел сам Петр Андреевич (так звали тестя) и какое Борису предстояло еще заслужить; но Петру Андреевичу приятно было так называть зятя, выглядевшего энергичным, умным и смелым молодым человеком, и особенно приятно было теще, Марии Дмитриевне, разливавшей чай и не вмешивавшейся как будто в разговор, но не менее других желавшей возвышения Бориса.
После завтрака перешли в гостиную, теперь уже обсуждая планы Бориса на отпуск. Петр Андреевич советовал увлечься рыбалкой, называл места в Подмосковье, куда можно было бы поехать, и предлагал машину на субботу или воскресенье, когда мог выделить ее, но Мария Дмитриевна, по-иному, как она говорила, по-женски смотревшая на вещи, возражала против рыбалки. Ей казалось, что Борису надо использовать отпуск для расширения связей, нужных, как добавляла она, и бралась кое-что устроить.
Борис, которому заманчиво было и предложение тестя, тем более что тесть обещал сам поехать с ним, более склонялся к тещиному варианту и стеснялся только сказать об этом. "На рыбалку - это хорошо, но когда ты уже генерал, - подумал он. - А так ведь все на свете можно прорыбалитъ". Но он пе сказал этого тестю, как и не сказал "да" теще; он только поглядывал на беременную (на последнем месяце) Антонину и улыбался, давая понять, что у него будут совсем иные, чем эти строящиеся планы, заботы и что все будет изменепо и отложено радп этих забот. "Так что же вы хотите от меня?" весело и вопросительно, глазами, отвечал он тестю и теще, про себя полагая, что найдет, пока Антонина будет в родильном доме, куда употребить время.
Но как нп хороши были выдвигавшиеся всеми планы, после обеда, когда позвонил Роман и попросил встречи, многое самым неожиданным образом изменилось для Бориса.
- Отец в Москве, - на вопрос жены о том, куда и зачем идет, сказал он, отправляясь к Роману.
Встреча была назначена у кинотеатра "Россия", и чем ближе подходил Борис к этому назначенному месту, тем сильнее его охватывало беспокойство, словно он шел узнать нехорошее, что должно было отравить ему настроение и отпуск.
- Зачем он приехал? - спросил он у брата еще прежде, чем они обнялись и подали друг другу руки.
- Ты меня спрашиваешь? - удивился Роман, которому приехавший отец только портил дело. - Ты спрашиваешь меня? - повторил он. - Я не приглашал, родителю, видно, делать нечего у себя в деревне, вот он и приехал поучить нас уму-разуму.
- Зачем же так об отце? - остановил его Борис.
- А ты? Разве ты не так? Тебе что, приятно возиться с ним?
С ним же надо возиться. Ну да ладно, о нем потом, успеем. Я просто рад тебя видеть и рад твоему успеху. - Он осмотрел костюм на Борисе, рубашку, галстук и, отметив хороший вкус брата и упомянув о возможностях, какие надо еще иметь для подобного вкуса, попросил сесть на скамейку и поговорить о важном, как он подчеркнул, для него деле.
Дело же Романа заключалось в том, что он решил развестись с Асей и начать новую жизнь.
- Она мне не пара, я не могу с ней, - начал он, царапая перед србою палочкой асфальт. - Да, у меня двое детей, ну и что, что двое? Я же не отказываюсь от них, не собираюсь бросать их, - говорил он точно то, что говорил отцу. - Напротив, если займу положение - с Асей это сделать невозможно, исключено, пробовал, - разве им будет хуже? Думаю, нет, и, думаю, ты поймешь меня, - сказал он и принялся излагать Борису программу своей новой женитьбы, в которой, казалось, продумано было все до мелочей и не хватало только невесты, которую как раз и должен был за свой короткий отпуск подыскать ему Борис. - Тебе нетрудно будет сделать это, ты там вращаешься, в этих кругах, - заключил он.
- И ты для этого так срочно вызвал меня сюда? - спросил Борис, во время рассказа не перебивавший брата.
После блестящей Вены с ее дипломатической, для Бориса, жизнью, какую он вел там в обстановке достатка и государственных, как это казалось ему, интересов и дел, перелета в салоне первого класса и встречи в доме тестя откровение Романа показалось Борису оскорбительным. Он как бы вдруг увидел обнаженной и опошленной свою идею (занять положение в обществе), которая всегда представлялась ему возвышенной и окрыляла его. "Нет, - сказал он себе, решительно отгораживая себя от брата. - Нетнет", - мысленно повторил он, в то время как лицо его наливалось бледностью. Он был возмущен и не хотел продолжать разговор с братом.
- У кого остановился отец? Дай мне его адрес, - сказал он как можно спокойнее. - По-моему, ты не с того начинаешь. - И он поднялся, чтобы уйти.
- Ты, верно, не так меня понял, - возразил Роман, тоже вставая и с укором глядя на Бориса. - Я не подведу тебя, Ты думаешь, я глуп. Нет, напрасно боишься, я не подведу.
- Адрес отца, - настойчиво потребовал Борис.
- Скажу, что так волнуешься? - И Роман назвал район Москвы, улицу и дом, где можно было (у Аси) найти отца.
- Ты извини, но я хочу поскорее увидеть отца, - сказал Борис, отступая на шаг от него, в то время как Роман пытался было что-то объяснить ему.
Борис быстро пошел прочь от брата. "Нет, каков! - думал он, не в силах успокоиться и возмущаясь не столько тем, что Роман бросал жену, детей и собирался жениться на новой, которая дала бы ему положение и достаток, сколько тем, что эта затея брата нехорошо оттеняла самого Бориса и выставляла в нем (в дурном свете) его сокровенные намерения. - Нет, каков!" - думал он, решительно отмежевываясь от Романа. Борис готов был теперь не только возиться с отцом, как с пренебрежением сказал об этом Роман, но готов был всячески приветить и обласкать отца. Он чувствовал потребность обелиться, и наилучшей возможностью удовлетворить эту потребность было - проявить внимание к отцу и Асе, к которым он шел.
Он удивил Асю своим неожиданным появлением. Но еще больше удивил доброжелательностью, с какой разговаривал с ней и играл с ее детьми, то беря их на колени, как брал их к себе на колени Павел, то присаживаясь с ними на пол. Мальчики мяли ему костюм, теребили галстук, пуговицы, и Ася покрикивала на них; но Борис только улыбался на эту шалость племянников и веселыми подмигиваниями поощрял их. Он хотел дождаться отца, который гостил у Сергея Ивановича и вот-вот, по словам Аси, должен был появиться, и пил с ней и племянниками чай на кухне.